Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Предыдущая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ В АМЕРИКЕ И В РОССИИ» – журнал «Москва» №7, 1995.


Журнал «Москва» №9, 1996

Татьяна Морозова, Стивен Лаперуз

ИНДИВИДУАЛИЗМ И СОБОРНОСТЬ

Журнал «Москва» №9, 1996

Это четвертый диалог литературоведа Татьяны Морозовой с американским философом и публицистом Стивеном Лаперузом. Первые два – «Миру не нужна вторая Америка» и «О свободе и воле» – были опубликованы в 1994 году, «Приключения демократии в Америке и в России» – в июльском номере прошлого года.

Т. М. Я знаю, Стивен, что вы не склонны курить фимиам своим соотечественникам, но думаю, что с одним моим наблюдением, сделанным в Америке, вы согласитесь, как согласятся все, кто бывал у вас в стране: американцы, которых встречаешь на улице, в аэропорту, на почте, в банке, в гостинице – словом, повсюду, – отличаются редким дружелюбием и готовностью прийти на помощь каждому в любой момент, когда в этом возникает необходимость. Я много раз испытала это на себе. Заблудишься иногда в незнакомом месте, остановишься в нерешительности, и тут же к тебе подходит кто-нибудь, спрашивает: «Чем я могу помочь вам, мэм?» В небольших городках незнакомые люди, встречаясь с вами на улице, говорят «здравствуйте» или просто улыбаются и приветливо кивают. Не ждут, когда их о чем-нибудь попросишь, а предлагают сами: «Давайте я вас подвезу» или: «Я в магазин собираюсь, купить вам что-нибудь?» К этой атмосфере всеобщей доброжелательности настолько привыкаешь, что возвращение в Шереметьево может повергнуть в шок: настолько у нас все наоборот.

Недавно я встретила приятельницу, вернувшуюся из одной некогда «братской» страны. Спрашиваю: «Ну, как там наши бывшие «братья»? Все так же возмутительно к нам относятся?» Она махнула рукой: «Хуже всего к нам относятся знаешь где? У нас». И верно: чего только не насмотришься и не наслушаешься на улицах наших городов. Наша «нежная» взаимная привязанность друг к другу была подмечена еще Блоком:

И встретившись лицом с прохожим,
Ему бы в рожу наплевал,
Когда б желания того же
В его глазах не прочитал.

Такого недружного народа, как мы, наверное, нет нигде в мире. Все остальные друг за друга горой стоят, а мы только и делаем, что выясняем между собой отношения, конфликтуем, ссоримся, деремся. Даже среди единомышленников нескончаемые распри. А как у нас заботятся о беженцах из ближнего зарубежья? Позор. Что в быту, то и в истории. То раскол, то смута, то гражданская война, то выборы, оборачивающиеся противостоянием. Брат на брата, стенка на стенку. Только перед лицом внешней опасности мы кое-как объединяемся. Не будь Орды, до сих пор Рязань с Владимиром, а Москва с Тверью враждовали бы. И ни один урок не идет нам впрок. Сейчас, когда центр ослабел, регионы опять начинают на сторону поглядывать. Местные краеведы и историки принялись упрекать московских государей: зачем-де наши земли силой к себе присоединяли? А что было делать, если не получалось по-хорошему? На днях я слышала по радио, как житель Нижнего Новгорода выражал недовольство дикторами у микрофонов: почему они пользуются нормами московского произношения? Хватит, мол, «акать», давайте «окать». При такой нашей тяге к единству мы еще удивляемся, почему нас теснят со всех сторон. То ли еще будет, если за ум не возьмемся.

Американцы во всех этих делах – полная нам противоположность. Создавая свое государство в конце XVIII века, они с самого начала провозгласили его единство высшей ценностью. Интересы отдельных штатов – тоже ценность, но подчиненная, на втором месте. Томас Пейн, один из создателей и идеологов американской государственности, писал: Разделение империи на штаты сделано только для нашего собственного удобства. Малейшее проявление неуважения к нашему союзу, этому великому оплоту нашей свободы и безопасности, всегда вызывает у меня чувство боли. Этот союз – святая святых конституции Америки... От него зависит великая слава нашей нации. Когда однажды штат Род-Айленд не поделил что-то с центральной властью и пригрозил отделением, известный в истории Америки судья Дейна предложил решить проблему следующим образом: Сей штат не хочет посылать представителей в Конгресс. Я надеюсь, что он именно так и сделает, ибо подобное поведение послужит основанием для исключения его из союза и раздела его территории между соседними штатами. Инцидент был исчерпан мгновенно: хороший аппетит соседей никаких сомнений у Род-Айленда не вызывал.

А когда об отделении объявили южные штаты, президент Линкольн не задумываясь прибег для их вразумления к вооруженной силе. Рабство на своей территории Америка спокойно терпела более ста лет, развала государства не потерпела ни секунды.

Со времен гражданской войны американское общество не раз сотрясали социальные и этнические конфликты, но линия на консолидацию всегда побеждала. Люди есть, люди, без разногласий не обойтись, но доминанта американской жизни – это все-таки единение, а не раскол.

Исходя из всего вышесказанного, я начинаю все больше и больше сомневаться в том, что тема нашей с вами беседы, Стивен, сформулирована правильно. Где, где она, эта наша русская соборность? И так ли уж силен индивидуализм в Америке? Может быть, нам с вами надо обсудить совсем другую проблему? Например: «Русский разлад и американская сплоченность»?

С. Л. Вы это серьезно, Татьяна? Вы действительно мне это предлагаете? Я почему-то сильно подозреваю, глядя в ваши наивные глаза, что единственная цель, с которой вы задали мне все ваши вопросы, – это интеллектуальное провоцирование. Возможно, вы уже сами знаете все ответы. Я не возражаю против такого приема. Наоборот, могу вас только поблагодарить за него. Так интереснее. Но все-таки признайтесь, прав я или неправ?

Т. М. Ну что же, придется признаться. Вы и правы, и неправы. Да, изменение темы нашего разговора не входило в мои намерения, как вы совершенно правильно догадались. Это действительно всего лишь «провоцирование». Я просто хотела проверить, как вы будете реагировать. И кое-какие соображения по тем вопросам, которые я вам задала, у меня в самом деле есть. Тем не менее есть у меня и множество сомнений. Ведь философские категории соборности в России и индивидуализма в Америке были разработаны очень давно, в первой половине прошлого века. У вас это сделали трансценденталисты, в первую очередь Эмерсон и Торо, у нас славянофилы. Но ведь с тех пор сколько воды утекло. Как изменилась за это время Америка! О России и говорить не приходится: мы пережили несколько исторических катаклизмов, последнему из которых являемся свидетелями. Во времена Хомякова и Киреевского дух соборности в России поддерживался двумя мощными опорами: сельской общиной и Православной Церковью. Общины давно нет, церковь утратила свое былое влияние и лишь с огромным трудом его сейчас восстанавливает. Три четверти нашего населения живет в городах. Даже пропагандировавшийся в советские годы коллективизм, который, несмотря на ряд отрицательных черт, все-таки поддерживал в людях какую-то солидарность, – даже он теперь сводится на нет рыночными реформами. Так откуда теперь взяться у нас соборности?

Что касается индивидуализма, то он, конечно, не в пример нашей соборности, никакому изничтожению в Америке не подвергался, и его социальные и религиозные опоры (частное предпринимательство и протестантская церковь) как стояли, так и стоят, но переход реальной власти в обществе к гигантским транснациональным корпорациям превращает рядового американца в винтик общественного механизма с очень ограниченными возможностями для проявления личной инициативы. Ну какую, скажите на милость, инициативу может проявить рабочий у конвейера, банковский служащий за компьютером, менеджер, который каждые полгода подвергается придирчивой переаттестации? Профессор университета, который тоже регулярно проходит через процедуру переаттестации, когда на него собираются справки и характеристики у коллег и начальства? Это же значит, что всем надо угодить. Ни у кого не вызвать зависти чрезмерной эрудицией. Никому не забыть вовремя улыбнуться. Не прогневить либеральное общественное мнение каким-нибудь неосторожным высказыванием не вполне либерального толка. Не проявить излишней строгости к студентам, даже если они подадут вам безграмотные экзаменационные работы. Потому что студенты в Америке в конце каждого семестра тоже составляют на своих преподавателей характеристики (чуть не сказала доносы). Напишут, например, что вы отступаете от силлабуса и плохо организуете дискуссии – и прощай, работа. Вообще вся жизнь в Америке настолько разлинована, что сохранить свою индивидуальность в этих условиях очень трудно. Если американцы все-таки продолжают считать, что живут по принципам индивидуализма, – значит, их индивидуализм убивает индивидуальность.

С. Л. Татьяна, вы собрали в кучу несметное число проблем. Тут и американские улыбки на улицах, которые вам нравятся, и улыбки начальству, которые вам не нравятся. Тут и неделимость государства, и печальная судьба Род-Айленда, чуть не проглоченного соседними штатами, и Томас Пейн, и наплевательское отношение к русским беженцам. Тут и коллективизм, и исчезновение сельской общины, и политическая консолидация как характерная черта американской общественной жизни. Ну и что мы будем делать с этим нагромождением вопросов? Это же типичный русский хаос.

Т. М. Разлинуем?

C. Л. Что разлинуем? Хаос? Это идея. Не возражаю. Давайте начнем с политического аспекта проблемы, вынесенной в заглавие нашей беседы. Он несколько проще, по-моему, чем аспекты духовный и психологический.

Итак, вы утверждаете, что политическая сплоченность американской нации, не раз проявлявшая себя в истории, ставит под сомнение нашу приверженность индивидуализму. Я не согласен с этим. По-моему, поддержание территориальной целостности и социальной стабильности в Америке – это результат деятельности наших властных структур, где как раз и проявляется наш общенациональный государственный... не то что даже индивидуализм, а, лучше сказать, – эгоизм.

Т. М. Но эгоизм здоровый. Нам бы такой.

C. Л. Может быть, он и полезен в каком-то смысле. Но в любом случае достижение политического единства страны вовсе не требует от ее граждан отхода от индивидуализма. Достаточно разумного понимания и поддержания баланса личных интересов.

Индивидуализм лежит в основе американской национальной психологии. В наше время он, конечно, проявляется иначе, чем в эпоху Эмерсона. Да и Эмерсон в своих трудах обрисовал его романтический, идеальный вариант, которым он, конечно, далеко не исчерпывается. Я считаю, что в современной жизни мы больше сталкиваемся с его негативными, нежели позитивными, последствиями. И тут я полностью согласен с той нелестной картиной жизни рядового американца, которую вы нарисовали. Да, современная ситуация превращает американцев в конформистов. Это с одной стороны. С другой, индивидуализм считается у нас как бы синонимом американизма и усиленно насаждается системой. Вот вы упомянули о том, что в Советском Союзе частью официальной идеологии, внедрявшейся в сознание людей, был коллективизм. У нас с индивидуализмом то же самое. Господствующая культура навязывает его всеми мыслимыми и немыслимыми способами, включая детские компьютерные игры, комиксы, мультфильмы, культ героев-победителей, суперменов, а теперь еще и женщин-суперменш и т. д. Я и сам в детстве отдал дань этому культу. Когда мне было лет двенадцать, по телевизору шел сериал, где главным действующим лицом был русский разведчик Илья Курякин. За ним охотились американские агенты и в конце каждой серии почти настигали его, но он, конечно, всякий раз от них уходил. И вот я стал играть в этого Илью. Я носился по улицам с игрушечным автоматом и «уничтожал» все на своем пути. Я обращал в бегство армии, сметал с лица земли города и поселки, осаждал и брал крепости, захватывал тысячи пленных, один побеждал всех.

Т. М. А я и не знала ничего, Илюша, про ваше славное прошлое. Оказывается, вы Герой Советского Союза. Теперь понятно, с чего началось ваше увлечение русской душой.

C. Л. От судьбы не уйдешь. Этот культ суперменов, Татьяна, у многих остается на всю жизнь. Они так никогда и не вырастают, навсегда остаются подростками. Те американцы, с которыми вы общаетесь, Татьяна, принадлежат в основном к академической, профессорско-преподавательской среде. Это хорошо воспитанные, культурные люди. Они читают Толстого и Достоевского, слушают Рахманинова, ходят на Барышникова. Они знают и ценят культуру России и Европы. Но это всего лишь тонкий слой нашего общества. Массу его составляют невежественные, духовно незрелые, инфантильные люди, которые понятия не имеют, кто такой Чехов, где находится Урал, куда впадает Волга и т. д. О России они знают только то, что раньше это была «империя зла», но теперь мы ее сокрушили, повергли, растоптали и она лежит у нас в кармане.

Т. М. Изловили-таки Илью Курякина.

C. Л. Да, теперь все кончено. Мы правим миром, мы нация номер один, лучше нас никого нет, все рекорды принадлежат нам, у нас больше всех денег, у нас самые вкусные конфеты, мы все изобрели, все открыли, весь мир нами восторгается. Это самый обыкновенный шовинизм. Вот на нем-то и держится наше политическое единство. На нем, и ни на чем более.

Этот шовинизм, эта тяга к сплоченности усиливается еще и тем, что многие-многие люди, сами того, может быть, не осознавая, страдают от порождаемого индивидуализмом одиночества. Им хочется более близких, более тесных отношений с окружающими, и они находят какую-то компенсацию своего одиночества, какую-то иллюзию братства в этом шовинистическом единении, когда они могут ощутить себя частицей чего-то неизмеримо более великого, чем каждый из них по отдельности, под названием «Америка».

Кроме того, для многих здесь есть элемент некоего утешения, еще одного вида психологической компенсации. Это относится к людям бедным, бездомным, недоедающим и т. д. Они ощущают свою принадлежность к великой стране, и это поднимает их в собственных глазах.

Т. М. Я слышала по американскому радио статистику, очень меня удивившую. Сообщалось, что в Америке голодает 26% населения. Я, конечно, не знаю, какие у американцев критерии голода, но все-таки, когда речь идет о том, что каждый четвертый (!) питается хуже, чем остальные, и не может в связи с этим не сознавать своей ущербности, остается загадкой, как удается американской пропаганде убедить их в том, что они живут в самой лучшей на свете стране.

C. Л. О, у нас разработана виртуознейшая технология манипулирования массовым сознанием, которая год от года совершенствуется. На это брошены усилия психологов, социологов, политологов, медиков и т. д. Знаете ли вы, например, что во время предвыборных кампаний специалисты, обслуживающие кандидата, тщательно проверяют реакцию аудитории на его выступления? Среди слушателей отбирается несколько человек, которых со всех сторон обкладывают датчиками, счетчиками, осциллографами. Изучаются элементарные физиологические реакции организма в ответ на речевые раздражители. Предположим, кандидат заявляет: «Мы никогда не допустим, чтобы Саддам Хусейн нарушал священное право корпорации такой-то качать нефть из Кувейта». Тут же по данным аппаратуры определяется, у кого и на сколько повысилось давление, расширились зрачки и участилось сердцебиение в ответ на это вдохновенное высказывание. Если окажется, что публика воспламенилась недостаточно, значит, спичрайтеры, сочиняющие речи для кандидата, будут ломать голову над тем, как эту великую мысль изложить таким образом, чтобы в ответ весь зал поднялся и закричал в едином порыве: «Вперед на Багдад!»

Т. М. Вот это да, вот это технология! Нашей кустарной коммунистической пропаганде было до этого далеко. Кстати, знаете ли вы о том, что победу демократии на выборах в России помогли обеспечить американские специалисты того профиля, о котором вы сейчас рассказали? Как вы думаете, если бы в предвыборном штабе Клинтона поселились аналогичные эксперты из России, потребовал бы соперник Клинтона в случае своего проигрыша аннулировать результаты голосования как достигнутые обманным путем и приведшие к победе кандидата, выражающего интересы иностранной державы?

C. Л. Не знаю. Я не думаю, чтобы нашелся такой кандидат, который стал бы приглашать советников из-за границы. Зачем? Чтобы сделать себе политическое харакири?

Т. М. Понятно. Но почему же то, что никогда не прошло бы в Америке, легко сходит с рук у нас? И почему мы никак не можем обзавестись хотя бы малой толикой национального эгоизма?

Я недавно перечитывала «Егора Булычова», пьесу Горького, и меня поразила там одна реплика; поразило также и то, что она, насколько мне известно, никогда ни у кого не вызывала ни малейшего удивления. Действие там происходит накануне революции, идет Первая мировая война, и один из персонажей, осуждая войну, говорит: Своих кормить нечем, а все хотим еще чужих завоевать... Егор Булычов соглашается: Верно. Это – верно! Но ведь это совсем неверно. Это абсурд, если вдуматься. Просто сюрреализм какой-то. Все нормальные империалисты отправляются завоевывать чужие народы именно потому, что им своих кормить нечем. Цель: поживиться за счет чужих. А мы? В чем была цель наших завоеваний? Снять с себя последнее и отдать завоеванным? А когда снимать стало совсем уже нечего, правящие верхи не нашли ничего лучшего, как объявить всем: «Расходитесь». Сказал же Солженицын в трактате «Как нам обустроить Россию»: У нас нет больше сил на империю. Логика та же, что в пьесе Горького: своих кормить нечем. И дело не в политике «интернационализма», будто бы свалившейся на нас как снег на голову. Она потому и стала возможной, что многие ее элементы проводились и раньше, разве что без идеологического оформления, самотеком. Бесстрастная дореволюционная статистика свидетельствует: среди всех народов Российской империи самая короткая продолжительность жизни была у русских. Видимо, дело в нашей национальной психологии. Возможно, рынок ее изменит: уже сейчас в России рабочим из ближнего зарубежья платят намного меньше, чем своим. Такой сложился курс рубля к карбованцу и сому. Не исключено, что когда-нибудь мы превратимся из бестолковых «империалистов» в нормальных цивилизованных грабителей.

C. Л. Сомневаюсь. Мне кажется, вам помешает ваша ориентация на соборность, существование которой вы, Татьяна, совершенно напрасно ставите под вопрос. Дело в том, что принцип соборности вы, русские, распространяете на весь мир. Отсюда ваши проблемы. Не знаю, может быть, я неправ, но в таком случае я неправ вместе с Вальтером Шубартом. Вы ведь читали его книгу «Европа и душа Востока»? В английском переводе она опубликована под другим названием, которое кажется мне более удачным: «Россия и западный человек».

Т. М. Мне эта книга очень и очень нравится. Я тоже думаю, что английское заглавие намного точнее отражает ее содержание. Она посвящена, конечно же, России. Жаль, что ее у нас сравнительно мало знают и явно недооценивают. Я могла бы сказать о ней, слегка перефразируя Пушкина: Себя как в зеркале мы видим, но это зеркало нам льстит. Однако если учесть, что вокруг нас понаставлено множество зеркал кривых, зеркало Шубарта хотя бы в малой степени восстанавливает равновесие. Конечно, в книге много спорного, отчасти навеянного временем (она появилась в 1938 году). Но есть удивительные пророчества, сбывшиеся почти буквально. Не знаю, сбудется ли его главное пророчество: следующая эра в истории человечества будет эрой России. Сейчас, когда Россия попала в западню, в это верится с трудом.

C. Л. Я познакомился с книгой Шубарта уже после того, как побывал в России в конце 80-х годов. То, что я у него прочел, только подтвердило мои собственные впечатления и наблюдения. И это несмотря на то, что я приехал через пятьдесят лет после публикации книги, а сама она писалась во многом еще на дореволюционном материале. Не удивительно ли? Это говорит о том, что некоторые черты русского характера отличаются поразительной устойчивостью к воздействию исторических перемен. К таким чертам я отнес бы общинную ориентацию русского сознания. Эта ориентация, конечно, напрямую связана с некогда существовавшей в России сельской общиной. Но каков характер этой связи? Община ли породила общинное сознание или сама она явилась продуктом жизнедеятельности и инстинктивного исторического творчества народа, имманентно обладавшего определенной совокупностью психологических, интеллектуальных и иных особенностей, столь же не зависящих от каких бы то ни было общественных институтов, как особенности антропологические? Посмотрите на японцев: материальные условия их жизни за последние несколько десятилетий радикально изменились; они живут в том же постиндустриальном мире, что и мы, американцы, но сознание их ни на йоту не приблизилось к нашему и осталось таким же типично восточным сознанием, каким было всегда.

Я совершенно согласен с мыслью Шубарта: Социальные взаимоотношения русских между собой доказывают не незрелость их культуры, а исходят из свойственной им основной космической позиции. Это есть этическое выражение чувства всеобщности. Оно ошибочно воспринимается европейцами как низшая по отношению к западным жизненным формам стадия, ибо они меряют чуждое им чувство всеобщности на западный аршин. В эту ошибку впадает и немалое количество русских, не могущих преодолеть пессимистической оценки своего народа.

Т. М. В эту ошибку впадал, между прочим, Бердяев, когда писал, что Россия будто бы «жила слишком природной, недостаточно человеческой жизнью, слишком родовой, недостаточно личной жизнью. Личное человеческое начало все еще не овладевало безличными природными стихиями земли. Эту свою исконную родовую биологию Россия переживала как исконную свою коллективную мистику и в лице иных своих идеологов видела в этом свое преимущество перед Западной Европой». Эти «идеологи», упоминаемые Бердяевым, – конечно же, славянофилы. Сам же Бердяев стоит здесь на позициях европоцентризма. Западный индивидуализм он считает не просто специфической чертой западного сознания, а какой-то высшей формой человеческого сознания вообще, до которой он предлагает подтягиваться и нам. Сейчас у нас этот европоцентризм, который в научных кругах самой Европы ныне осуждается как пережиток колониализма, взят на вооружение реформаторами-западниками.

C. Л. Шубарт на все это давным-давно ответил. Он, как вы знаете, крайне отрицательно относился к тому, что называл «точечным чувством» западного человека, то есть его индивидуалистическим сознанием. Он писал: Во взаимоотношениях людей друг с другом точечное чувство соответствует себялюбию, а чувство всеобщности – чувству братства. Когда европеец смотрит на себе подобного, им тотчас же и невольно овладевает ощущение: это мой враг. В науке это воззрение на жизнь как на войну всех против всех отразилось в дарвинском учении борьбы за существование. Отнюдь не случайно, что именно русский, князь Кропоткин, выступил с обратным учением в своей книге «Взаимная помощь как фактор эволюции».

Т. М. В России на социал-дарвинизм ополчились все: от Чернышевского на крайне левом фланге до Константина Леонтьева на крайне правом. Никому не понравилось, что будто бы во имя прогресса сильные должны пожрать слабых. Тогдашнее наше единодушие объясняется, видимо, тем, что все эти люди, несмотря на разные политические пристрастия, одинаково воспитывались с детских лет в лоне Православной Церкви, с ее особой этикой, подчеркнутыми мотивами жалости и сострадания, повлиявшими и на характер русской литературы. Сейчас этого нет. И такое впечатление, будто никогда и не было ни «Шинели», ни «Бедных людей», ни «Поликушки». Как в черную дыру все провалилось. Вместе с общинным сознанием.

С. Л. Но ведь церковь возвращается. Ее роль будет возрастать. Тем более что, как считал Шубарт, русский, в противоположность западному человеку, обладает христианскими добродетелями в качестве постоянных национальных свойств. Русские были христианами еще до обращения в христианство.

Т. М. Стивен, наш с вами спор решится, видимо, в зависимости от того, действительно ли общинное сознание и ориентация на соборность входят в число наших «постоянных национальных свойств». Если это так, то нынешнее состояние нашего общества можно рассматривать как болезнь, от которой мы рано или поздно излечимся. Если же нет, будущее наше печально.

C. Л. Татьяна, даже нынешнее состояние России далеко не так мрачно, как вам кажется. Вот вы сетовали на то, что на улицах люди здесь не слишком приветливы друг к другу, и вспоминали дружелюбие американцев. А я вам так скажу: если американцы производят более благоприятное впечатление при внешних, поверхностных контактах, то при общении тесном и глубоком выигрывают русские. Многие туристы из России, попав на короткое время в Штаты, принимают видимость за сущность и уезжают в полном неведении того, что же такое американский характер на самом деле.

Не спорю: американцы благожелательны. Я сам много раз заново убеждался в этом, возвращаясь домой из других стран, например из Германии. Я тоже, признаться, ощущаю в себе эти импульсы: желание кому-то помочь, сказать и сделать что-то приятное. Тем не менее должен вас разочаровать: доброжелательность американцев имеет свои четко обозначенные границы. Это относится и к чувствам, и к поступкам, и к оказанию финансовой помощи, и ко всему остальному. Симпатия никогда не простирается слишком глубоко. Более того, если американец почувствует, что вы хотите от него каких-то действительно серьезных, а не мимолетных проявлений участия, он начинает нервничать и даже испытывать страх. Не вздумайте делиться с американцами глубокими и сильными переживаниями, не говоря уже о переживаниях трагических, – от вас отшатнутся. Никаких разговоров по душам, столь обычных в России, никто в Америке с вами вести не будет. Если же вы попытаетесь с кем-то заговорить о «мировых проблемах», могут решить, что у вас какие-то личные неприятности, и порекомендуют хорошего психотерапевта. Повседневная жизнь в России намного труднее, чем в Америке. Этим, возможно, объясняется повышенная раздражительность русских. Я уже не говорю о том, что Москва – это большой город, где чрезмерное скопление людей делает их менее терпимыми друг к другу. Такое есть и в Нью-Йорке.

Достаточно познакомиться с русскими поближе, чтобы убедиться в том, что они обладают таким даром понимания и сопереживания, какого на Западе не встретишь. В Москве можно увидеть и опустившихся, и спившихся людей, но даже в них проскальзывает что-то симпатичное. Я наблюдал однажды сцену в подземном переходе, когда один пьяный играл на гармошке и пел песню (в ней часто повторялось слово «Таганка»), а другой стоял рядом, растирал грязным кулаком слезы по лицу и просил у музыканта прощения за то, что не может дать ему денег.

Я бы сказал, пользуясь ассоциациями из области музыки, что русский характер располагается в более низкой, более глубокой октаве, чем американский. Это ощущается в разговорной речи. Американская речь звучит в более высоком регистре, она менее насыщена.

Когда вы беседуете с американцем, вы ощущаете, что внимание, которое он вам уделяет, взвешено и дозировано, его душа от вас отгорожена – вежливо и аккуратно. Поговорить с американцем по-настоящему можно, только если он убирает свою улыбку, эту защитную социальную маску, за которой скрыта его незрелая психика, лишенная устойчивости и глубины.

К сожалению, в Москве становится все больше людей, которые пытаются подражать американской манере говорить и двигаться. Меня это удручает. Зачем они это делают? Самые многочисленные категории американцев, приезжающих в Москву, – это туристы и бизнесмены. Первым все равно, что разглядывать, – буддийские пагоды или православные храмы; вторым все равно, где продавать свои чипсы, – здесь или в Джакарте. Бывают и исключения. Недавно я беседовал с двумя преподавателями – лингвистом и балетмейстером. Их впечатления совпадают с моими: они тоже считают, что общение с русскими обогащает не в пример больше, чем общение с американцами.

Вы, Татьяна, видимо, не замечаете, поскольку считаете это чем-то само собой разумеющимся, что в общении русских между собой полностью отсутствуют барьеры, перегородки. Американец же возводит вокруг себя невидимую ограду. Сошлюсь еще раз на Шубарта и повторю снова: достойно удивления, что те качества русских, которые он описывает, сохранились полностью, несмотря на тяжелые испытания, через которые прошла Россия.

Западноевропеец думает о ком-либо другом, сравнивая его с самим собой. Из этой мании сравнения с необходимостью вытекают два качества, которые очень часто отличают его от русского: чванство и зависть. Если у него нет возможности показать свои собственные преимущества и успехи, то он хвастает своим происхождением, своей профессией, квартирой, партией, своими друзьями или путешествиями, а по отношению к иностранцам – своей нацией и ее великими людьми... Русский переживает мир, исходя не из «Я» и не из «Ты», а из «Мы». Противоположение личностей не является для него чем-то основным. В России люди, которые только что друг с другом познакомились, быстро становятся задушевными друзьями: через час кажется, что они были знакомы друг с другом чуть ли не целую жизнь. В Европе, особенно в германских странах, наоборот: там можно знать друг друга всю жизнь, но даже другу душа не открывается до своих сокровенных глубин. Чувство братства делает русскому жизнь много легче и выносимее, чем европейцу, с его инстинктами борьбы, грабительства и конкуренции. Быть равнодушным к чужой нужде противоречит идее любви, господствующей среди русских. Тактичная нежность, с которой русский оказывает помощь, отнимает от нее то унизительно-безжалостное, что отравляет большинство пожертвований. А сколь братским является обычай называть друг друга не по титулам и званиям, а по имени и отчеству. Это признак подлинного и внутреннего демократизма... Русское чувство братства настолько сильно, что распространяется и на грешников. Русский глубоко ощущает: все мы в какой-то степени грешники. Европеец же разделяет: ты виновен, а я нет. В России о преступнике больше сожалеют, нежели его проклинают. К русскому чувствуешь симпатию, как только с ним лично познакомишься.

И еще одна очень важная вещь, которую я хотел бы выделить особо: Русское чувство братства не следует смешивать со стадным чувством. Русский не является человеком массы, он высоко ценит свободу человеческой личности. Но его понятие личности не совпадает с западноевропейским, созданным по образцам Рима и Ренессанса. Идеалом личности на Западе является сверхчеловек, а в России – всечеловек.

Всечеловек – это идеал соборной личности. Сама соборность – это выражение общинного сознания на его высшем, религиозном уровне. Это вектор русского духа, его направленность, устремленность.

Т. М. Мне очень нравится следующее определение соборности: в главном – единство, в спорном – свобода и во всем – любовь. Но это, конечно, идеал, часто недостижимый. В идеале мы, может быть, все хотим соборности, но в жизни... Я уже говорила, что происходит в жизни.

C. Л. Созданный Эмерсоном идеал благородной личности, доверяющей только своему чуть слышному, но неумолчному внутреннему голосу, – это тоже всего лишь идеал. В жизни чаще встречаются личности, доверяющие только своей жажде денег, власти и удовольствий. Тем не менее я не думаю, что Россия или Америка должны отказываться от своих идеалов из-за их недостижимости. Идеал на то и идеал, чтобы ориентироваться по нему, как по Полярной звезде, и не строить иллюзий относительно возможности туда добраться.

Т. М. Русские представления о взаимоотношениях «я» и «мы» сконцентрированы в массе пословиц и поговорок. Вы читали, Стивен, рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч»?

C. Л. Да. Как раз недавно перечитал кое-что из «Записок охотника».

Т. М. Мне иногда кажется, что половину наших пословиц сочинил Хорь, а другую половину – Калиныч. С другой стороны – настоящий гимн дружбе, братству, соборности. Например: Собором и черта поборешь. В дружбе правда. Что мир порешил, то Бог рассудил. С миром и беда не убыток. Друг денег дороже. Доброе братство милее богатства. На миру и смерть красна. Одному и топиться идти скучно. Пропадать, так вместе.

С другой стороны, очень трезвая скептическая оценка жизненной реальности: С волками жить – по-волчьи выть. Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. В миру виноватого не сыщешь. Народ глуп: все в кучу лезет. Мужик умен, да мир дурак. Сходка – голдовня: дым коромыслом, пар столбом, а ни тепла, ни сугрева. Быть на сходке – согрешить.

Очень важно для понимания идеи соборности то, что она не только не отрицает, но всячески подчеркивает ценность, неповторимость, своеобразие личности. На эту тему пословиц не счесть: Артели думой не владати. Сто голов – сто умов. Кто как хочет, а я по-своему. Всяк молодец на свой образец. Всякий портной на свой покрой. Всякий канонер на свой манер. Всякая избушка своей кровлей крыта. У всякой пташки свои замашки. У всякой пичужки свой голосок. Чужим умом ино и легче жить, да тошнее.

Странно бывает читать и слышать утверждения западных авторов или наших западников, будто русская община подавляла личность. Цитированное ранее высказывание Бердяева как раз принадлежит к числу этих распространенных, но от того не менее несостоятельных суждений. Против них свидетельствует сам русский язык. А язык – это сознание. А также народ («И назовет меня всяк сущий в ней язык»).

В русском языке слова «личность», «отличиться», «отличие», «приличие», «отличный» и т. д. происходят от одного корня. «Отличиться» – значит проявить свою личность; «отличие» может означать и различие (опять слово, корнем связанное с «личностью»), и высокую степень достоинства; «приличный» – значит соответствующий понятию о том, что пристало личности, и потому оцениваемый положительно; «отличный» – значит несущий на себе отпечаток личности, нестандартный и потому оцениваемый положительно в высшей степени. Слово «личность» в русском языке фаворит. Что касается языка английского, где, в отличие от других языков, местоимение «я» пишется с большой буквы, то в нем слово «личность» (person, personality, individuality) не участвует в словообразовании так активно, как в русском, не простирает своего влияния на другие, далекие и близкие понятия. Слова «отличаться» (to distinguish oneself), «приличный» (decent), «отличный» (perfect, excellent) и т. д. никакого отношения к «personality» не имеют.

Чрезвычайно характерно, что К. И. Чуковский, много переводивший Уолта Уитмена, влюбленный в его поэзию и страстно ее пропагандировавший, не смог, однако же, примириться с тем, что на страницах «Листьев травы», при всем обилии гимнов личности вообще, нет ни одной конкретной личности в частности. Сколько бы ни заявлял он в своих манифестах, стихах и статьях, будто человеческая личность для него прекрасна, как солнце, эта личность в его «Листьях травы» все же остается без имени, без глаз, без лица, это безликая личность, единица статистики, стандартный продукт – общеличность, которую невозможно ни ненавидеть, ни жалеть, ни любить. Чуковский делает этот упрек Уитмену не столько от своего имени, сколько от имени русской литературной традиции, на которой он был воспитан и которую представлял. Он ссылается на Фета, Толстого, Гоголя, Достоевского, противопоставляя их внимание к отдельной, живой, неповторимой человеческой личности уитменовскому славословию в адрес личности обобщенной.

С точки зрения поэтики и эстетики Чуковский был неправ. Уитмен не был реалистом, он был очень своеобразным романтиком, сделавшим прорыв к авангардной поэзии XX века. Поэтому требовать от него образности, аналогичной фетовской или толстовской, просто неправомерно. Однако упреки Чуковского Уитмену интересны тем, что в них отражается высокое представление о достоинстве и ценности личности, свойственное русской литературе так же, как и русскому языку. Все теории относительно отсутствия в русском народе индивидуального начала рассыпаются в прах при соприкосновении с русской литературой – этим самым полным и самым правдивым выражением души народа. Когда такие теории, развивают западные авторы, это можно объяснить их невежеством и/или предвзятостью. Но вот когда это делает Бердяев, пользуясь при этом русским языком, цитируя русских писателей, сплошь сконцентрированных на герое, характере, личности, диалектике души, – этого я постигнуть не в состоянии.

О чем писали и пишут в сочинениях наши школьники? «Образ Онегина», «Образ Катерины», «Пьер Безухов и его искания смысла жизни» и т. д. Даже о лошади, и то: «Образ Холстомера». Надоели уже всем эти «образа», стараются их чем-нибудь разбавить, синекдохами какими-нибудь, а все равно: дают классу десять тем на выбор по «Капитанской дочке», и большинство почему-то выбирает «Образ Савельича». Когда-то я писала дипломную работу в МГУ о творчестве Керуака, Сэлинджера, Сола Беллоу, Апдайка. И под каким же заглавием она была опубликована? Ничего лучше я не придумала, кроме: «Образ молодого американца в литературе США». Потом писала о типологии героя в американской литературе. Спрашивается: почему меня на это тянет? почему на это тянет всех других? Потому что мы, русские, все до одного, смерть как любим копаться в психологии и разбираться в диалектике души. Хлебом нас не корми. Это как-то раз подтвердилось на международных тестах. Пригласили в группу испытуемых представителей разных национальностей, предложили сделать какие-то психологические разработки. И выяснилось, что самые объемистые, глубокие, тонкие, разветвленные и изощренные разработки представили русские. Естественно. Не на пустом же месте появились Толстой и Достоевский.

У нас есть поговорка: «Я – последняя буква алфавита». На нее обычно дается ответ (записано у Даля): «а аз первая». Что же получается? И первая буква нашей азбуки – «я», и последняя – «я». И вот при таких исходных данных Бердяев пишет, что Россия «жила недостаточно человеческой, недостаточно личной жизнью». И становится после этого приверженцем персонализма, то есть философии личности, которая у него вся вырастает из русской культурной традиции. Бред какой-то.

Я могу объяснить это только тем, что западничество – тяжелейшая родовая травма нашей интеллигенции, вследствие которой она не видит очевидного, того, что прямо-таки бросается в глаза. Запад присвоил себе монополию на индивидуальность, и наши западники, конечно, тут же эту нелепость проглотили.

Существует принципиальная разница между понятиями «индивидуализм» и «индивидуальность». Первое – это признание автономии личности, ее гражданских и юридических прав в сношениях с другими такими же автономными личностями.

C. Л. Эмерсон писал, что личность с личностью должна общаться, как государство с государством.

Т. М. Да. А понятие «индивидуальность» – это характеристика личности со стороны ее внутренней содержательности, масштабности и т. д. Можно быть автономным индивидом и при этом ничтожнейшей индивидуальностью, а можно быть соборной личностью, наделенной исключительным внутренним богатством. Индивидуалист – это еще не значит личность. Толпы конформистов на Западе состоят из индивидуалистов. Возвращаясь к Уитмену, вспомним, что его главная книга называется «Листья травы». Это уитменовская метафора человечества. Каждая травинка автономна. Полное торжество индивидуализма. И что же? Все эти автономные травинки до ужаса похожи одна на другую.

С. Л. Конформизм очень распространен в Америке. Формально люди свободны, независимы. Но отсутствие индивидуальности заставляет этих индивидуалистов сбиваться в сообщества, где они послушно следуют единым стандартам, вкусам, модам, мнениям по тем или иным вопросам и т. д. Нет двух более разных штатов, чем Алабама, где я провел детство, и Калифорния, где провел зрелые годы. У каждого свой уклад, свои традиции. Алабама – оплот консерватизма, Калифорния – рай для плюралистов и либералов. И жители каждого из этих штатов следуют местным традициям. Они без остатка растворены в том, что их окружает. Да и шовинизм американский – тоже своего рода конформизм.

Я говорил уже, что индивидуализм у нас насаждается системой, обществом, культурой. Чтобы ему сопротивляться, надо обладать индивидуальностью. Она есть, конечно, не у всех. Многие люди страдают от индивидуализма. Им хочется теплого, дружеского общения, тесных уз, участия, помощи, может быть, защиты. Но господствующая культура навязывает им представление, что все это недостойно сильной личности, обязанной полагаться только на себя. Люди лишают себя человеческого тепла и страдают от одиночества, сами себе в том не признаваясь. И только если случится какая-нибудь катастрофа – пожар, тайфун, наводнение – и общая беда сблизит людей, они отдаются своим естественным порывам. Наше телевидение всегда демонстрирует картины подобных катастроф, если они случаются, и я всегда заранее могу предсказать ход событий. Сначала покажут спасательные работы. Спасатели, порою жертвуя собой, идут на помощь людям. Пострадавших успокаивают, кормят, поят, обогревают, заботятся о них. Потом репортер подводит к телекамере кого-нибудь из них и просит рассказать, как все происходило. И вот тут я уже всегда знаю, что произойдет дальше, и никогда не ошибаюсь. Люди начинают плакать. Женщины, мужчины, дети – все рыдают. Льют слезы, не стесняясь. Но делают это не тогда, когда рассказывают о перенесенных ужасах, – тут они обычно более или менее спокойны. Рыдать они принимаются, когда вспоминают, как о них заботились и как им помогали. Тут прорывается какая-то плотина. Это изливается вся боль, которая скопилась в их душах за годы вынужденного внутреннего одиночества, одиночества в семье, одиночества среди друзей, среди коллег.

Одной из массовых попыток преодолеть это одиночество и отчуждение было движение хиппи, расцвет которого пришелся на конец шестидесятых – начало семидесятых годов. Я был тогда студентом и присматривался к их жизни. Татьяна, вы упомянули о своей книжке, посвященной молодым американцам. Вы писали о них с симпатией? Или с осуждением?

Т. М. С симпатией. Я писала, что они пытаются найти себя, отказываются быть конформистами, приспосабливаться к господствующим ценностям. Но я не предполагала тогда, что через много лет встречусь с живым прототипом тех, о которых писала. Интересно получилось. Расскажите о хиппи.

С. Л. Сам я не участвовал в их движении. У них был, как бы это сказать помягче, не очень высокий интеллектуальный уровень. Но мне интересно было какое-то время, очень, впрочем, недолгое, пожить их жизнью. Они жили коммунами. У них все было общее. В христианских и мусульманских коммунах господствовала строгая мораль, в некоторых других царила свобода. Они жили в автобусах и постоянно путешествовали по всей Америке! У них были бригады маляров, строителей. Они выполняли в городах какую-нибудь работу и деньги отдавали в общую кассу. На это жили. Они проповедовали любовь к ближним, к природе, ко всему живому. Многие искали спасения в восточных религиозных культах, жадно внимали проповедникам из Индии – «гуру», которые учили их, как выйти за пределы своего опостылевшего «я» и слиться с мировой гармонией. Помню, я разговорился с одним из приверженцев такого культа. Он стал объяснять мне, что никакого «я» нет вообще, что вселенная едина. Тогда я спросил его: «А с кем я сейчас разговариваю?» Он ответил: «Здесь никого нет». Сейчас этих коммун почти не осталось. Но «гуру», которые учат забвению «я», по-прежнему пользуются огромной популярностью, особенно в Калифорнии.

Т. М. А куда девались автобусы? Хиппи, кажется, красочно их расписывали, разрисовывали, писали на стенах свои изречения о всеобщем братстве и согласии.

С. Л. Имущество этих коммун распродавалось их руководителями.

Т. М. То есть какие-то хипповые Чубайсы приватизировали общее достояние и клали в карман денежки?

С. Л. Наверное, так и было.

Т. М. Сейчас уже подросло поколение детей, родившихся в этих коммунах. Одна из моих американских студенток в ответ на вопрос о родителях сказала: «Я отца не помню, выросла в коммуне». У нас такого не было, по-моему, даже в двадцатые годы, когда семья была объявлена пережитком прошлого. Да, вы правы: в Америке проявляется иногда реакция на официально насаждаемый индивидуализм. Вы начинаете вдруг тянуться в коммуны, а мы, осатанев от общаг и коммуналок, рычим друг на друга на улицах. Все закономерно.

С. Л. Опять вы про улицы, Татьяна. Не можете забыть, как вам в Америке все улыбались? Объясняю вам про американскую улыбку еще раз. Относительно пользы и выгоды улыбок в США написаны горы учебников. Особенно для деловых людей. Там объясняется, что чем искреннее и добродушнее выглядит ваша улыбка, тем больше у вас будет клиентов и покупателей. Улыбку надо разучивать перед зеркалом. Сначала, если сразу не получается, поднимите уголки губ. На следующий день поднимите еще повыше. Потом еще. Глядите в глаза тому, кому улыбаетесь, но не слишком пристально. Вы все поняли, Татьяна? Что, все-таки не хотите расстаться со сказкой?

Т. М. Я уверена, что люди улыбались от души.

С. Л. Ладно, не буду лишать вас последних иллюзий. Русские без сказки жить не могут.


Следующая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ» – журнал «Москва» №6, 1997.