Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Предыдущая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «О СВОБОДЕ И ВОЛЕ» – журнал «Москва» №11, 1994.


Журнал «Москва» №7, 1995

Татьяна Морозова, Стивен Лаперуз

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ В АМЕРИКЕ И В РОССИИ. РУССКО-АМЕРИКАНСКИЙ ДИАЛОГ

Журнал «Москва» №7, 1995

Это третий диалог литературоведа Татьяны Морозовой с американским философом и публицистом Стивеном Лаперузом. Первые два – «Миру не нужна вторая Америка» и «О свободе и воле» – были опубликованы в 1994 году.

С. Л. Вот какой вопрос хочу я вам задать, Татьяна. Когда мы беседовали с вами в прошлый раз, вы сказали, упомянув при этом пушкинского «Медного всадника», что русская трагедия – это трагедия власти. А как по-вашему, в чем причина этого? Главная, коренная, фундаментальная причина? Не в том ли, что русские осознают себя, в первую очередь, подданными Бога и Царствия Его и лишь после этого – гражданами земного, человеком устроенного Государства, со всеми сопутствующими ему атрибутами власти: законами, правительствами и т. д.?

Т. М. Ваш вопрос заставляет меня вспомнить высказывание одного из виднейших историков американской литературы Ван Вик Брукса. Весной 1917 года, когда Америка стала союзницей России в Первой мировой войне, Брукс писал в журнале «Дайел»: Америка – это просто Россия наоборот. Россия богаче всех других народов в том, что касается духовной энергии; мы всех беднее. Россия беднее всех других народов в том, что касается механизмов социального регулирования; мы всех богаче.

С. Л. Симметрия подмечена верно. Но скажите, разве русским понравится, если кто-нибудь объявит им, что Россия – это «просто Америка наоборот»?

Т. М. Ну, вот вы уже и на дыбы встаете. И правильно делаете, между прочим. С какой стати, в самом деле, отправной точкой для оценки одной страны должна быть другая страна? Я думаю, Брукс просто не очень удачно выразился. Он хотел сказать, что Россия и Америка – антиподы, обладающие тем не менее взаимно дополнительными характеристиками. Здесь его мнение совпадает с вашим. И ведь он прав. Мы действительно антиподы – даже в смысле чисто географическом. С нашей точки зрения, вы ходите вверх ногами, а с вашей, наоборот, мы ходим вниз головой. Плохо, когда одна из сторон (ваша, разумеется) вдруг решает, что надо «помочь» другой стороне занять «нормальное» положение. Но хуже всего, когда мы сами соглашаемся с чужой оценкой, делаем сальто-мортале и пытаемся встать на голову, чтобы доказать, что мы тоже «нормальные», «цивилизованные» и пр. И нам, к сожалению, нужно время (непростительно много времени), чтобы убедиться, что на голове стоять неудобно, а ходить вообще невозможно. Что сейчас и происходит: кажется, мало уже осталось таких твердолобых, которые настаивают на универсальной американской модели демократии и ее приемлемости для России.

С. Л. Исторические традиции, культуры и характеры народов, действительно, противоположны, если подходить к ним не с внешними и поверхностными критериями (на уровне бытовых соответствий можно найти иногда обманчивое сходство, которое многих вводит в заблуждение), а с точки зрения основополагающих онтологических категорий. Россия намного теснее, чем Америка, связана с духовной традицией Древнего Ближнего Востока, как исторически именуется колыбель христианства. Было, правда, время, когда для поступления в Гарвард, например, требовались не только знания латыни и греческого, но и вера в Бога, вера в Христа.

Т. М. То есть для людей неверующих и для представителей иных – не христианских – вероисповеданий путь в Гарвард, готовивший для Америки интеллектуальную и правящую элиту, был закрыт?

С. Л. Закрыт. Но кальвинизм (ответвление протестантства), который изначально господствовал в Америке, концептуально противоположен Православию, с его ориентацией на мир иной. Соответственно противоположны были и представления о сущности и предназначении человека. Протестантству, в силу его рационализма, не свойственно «обожение» человека, характерное для Православия.

Я думаю, что Россия и Америка являются не только инверсиями друг друга. Это не только два полюса сущностной энергии человечества, но и два уровня, два измерения человека. Американский уровень – земной, физический; ум и душа американца клонятся к нему неотвратимо. Русский же тянется к уровню более высокому. Может даже показаться, хотя звучит это странно, что в нашем западном полушарии сильнее действует гравитация, и потому «центр тяжести» американца смещен к его телесной оболочке. Русский же, с его эмоциональностью и энтузиазмом, легче преодолевает земное притяжение. Его «центр тяжести» смещен в сторону духа. Взору поспешному и поверхностному все это вряд ли может открыться. Но Брукс, прав: развивать равномерно и одновременно две противоположные способности очень трудно. Поэтому у американцев, сконцентрировавших свою энергию на развитии социальном, экономическом, технологическом и т. д., не остается ни сил, ни времени, ни охоты посвящать себя решению «мировых проблем» и «проклятых вопросов». Русские же оставляют в относительном небрежении дела своего земного обустройства, потому что их национальная энергия направлена совсем в другую сторону. Не этим ли объясняется столь непонятное для Запада отношение русских к власти? Оно и в самом деле непонятно. С одной стороны, русские, как вы говорили в нашей предыдущей беседе, тяготятся властью, считают ее бременем и даже злом. Но, с другой стороны, власть в России всегда персонифицировалась и чуть ли не обожествлялась, не так ли? Всякая власть от Бога – так ведь, кажется, говорилось (а многими и сейчас говорится) в России? Как это совместить, как понять? Разве от Бога может исходить зло?

Т. М. Начнем с того, что для западного мышления характерно отождествление власти со свободой. По Гегелю, например, вся история человечества есть история саморазвития идеи свободы. При этом эквивалентом свободы для Гегеля является обладание властью. С его точки зрения, во всех человеческих сообществах первоначально был свободен лишь один человек – властитель. Например, в Древнем Египте свободен был только фараон, а все остальные обретались во прахе. Потом сфера свободы расширилась: правители вынуждены были поделиться властью с аристократией. Потом другие группы населения стали подключаться к власти и таким образом приобретать все больше и больше свободы. Всеобщее участие во власти – это и есть искомое и желаемое всеобщее обретение свободы – финал саморазвития идеи.

С совершенно противоположной точки зрения этот же самый исторический процесс описывается у Толстого. Прежде всего потому, что для него власть – эквивалент несвободы. Вот как он это доказывает: Я могу, испытывая свою свободу, поднять и с силой опустить свою руку в воздухе. Я сделал это. Но подле меня стоит ребенок, я поднимаю над ним руку и с той же силой хочу опустить на ребенка. Я не могу этого сделать... Я не могу в сражении не идти с своим полком в атаку и не бежать, когда все бегут вокруг меня... Наблюдая за условиями проявления нашей наибольшей свободы и наибольшей зависимости, нельзя не видеть, что чем отвлеченнее и потому чем менее наша деятельность связана с деятельностями других людей, тем она свободнее, и наоборот... Самая сильная, неразрывная, тяжелая и постоянная связь с другими людьми есть так называемая власть над другими людьми, которая в своем истинном значении есть только наибольшая зависимость от них.

Почему же власть всегда была предметом вожделений? Толстой отвечает на это так: власть прельщает самых дурных людей, потому что дает им возможность безнаказанно вести дурной образ жизни. Всегда было то, что люди недобрые, любящие праздность, завистливые – Каины нападали на земледельцев – Авелей и, угрожая убийством и убивая, пользовались трудами работающих людей. Авели работают, Каины властвуют. В каких бы формах ни осуществлялась власть Каинов над Авелями, суть этой власти неизменна: зло, зло и только зло. При деспотической единоличной власти число людей, подвергающихся развращению власти и живущих чужими трудами, бывает ограничено и состоит из близких друзей и помощников, льстецов, прислужников властителей и их помощников. Двор властителей составляет единственный фокус заражения развратной жизнью, от которого оно лучами распространяется во все стороны. При ограничении же власти, то есть при участии многих во власти, число этих фокусов увеличивается, так как каждый участник власти имеет своих друзей, помощников, льстецов и свое потомство. При всеобщем же избирательном праве число этих центров заразы еще более распространяется. Изменяется и самый характер власти: вместо власти, основанной на прямом насилии, является власть денежная, основанная на том же насилии, но не непосредственно, а через сложную передачу. Так что при представительном правлении вместо одного или немногих центров разврата является большое количество таких центров.

Вот такая политология. Для Гегеля – саморазвитие свободы, а по Толстому выходит – распространение заразы.

С. Л. Когда это было Толстым написано?

Т. М. Во время первой русской революции. Работа называется «О значении русской революции». Но все эти взгляды на природу и сущность власти Толстой в той или иной форме высказывал всю жизнь.

С. Л. Как бы к ним ни относиться, нельзя не признать, что эти суждения – характерно русские в своей основе. Уолтер Шубарт, чья книга о России оказала на меня большое влияние, писал, противопоставляя западное понимание свободы русскому: Западный человек гибнет от своего ложного понятия свободы. Свобода не есть состояние властвования, она есть аскетическое состояние. Свобода есть не власть, а отречение, освобождение себя от вещей. Свободен только тот, кто, отходя от мира материи, связует свою душу с царством божественно-духовного. Для того, чтобы сохранить свободу духа, Христос отверг власть над земным царством. Таков смысл второго искушения в пустыне. Но как в душе русского человека такое неприятие власти соединяется с преклонением перед ней? В лице царя, например?

Т. М. А как в русской литературе соединяются Толстой, с его отрицанием всякой власти как таковой, и Достоевский, с его убежденным монархизмом? Почему Пушкин, по определению Г. Федотова, был «певцом империи и свободы»? Чтобы это понять, надо понять историю России. На Западе выходило и выходит множество книг о русской истории. Было время, когда я читала их, не отрываясь, все подряд. А как же: запретный был когда-то плод. Но потом перестала. Надоело. Потому что во всех одно и то же: деспотизм, деспотизм, деспотизм. Сначала монархический, потом коммунистический. Какой они теперь придумают, не знаю. Но придумают обязательно. Держу пари. И не то чтобы они фальсифицировали факты (хотя и такое случается). Нет, они просто этих фактов не понимают. Смотреть смотрят, но ничего не видят; слушать слушают, но ничего не слышат. Чтобы услышать, допустим, музыку, передаваемую по радио, надо настроиться на передающую волну. Иначе до слушателя дойдут только шум и помехи в эфире или какая-то совсем другая музыка. Западные историки в подавляющем большинстве не настроены на русскую волну. И поэтому сколько бы они ни писали, сколько бы архивов ни поднимали, сколько бы фактов ни приводили – то, что они описывают, не есть русская история.

Вот пример. В книге Ричарда Пайпса «Россия при старом режиме» (1981) одна (!) страница посвящена Александру Невскому. Приводятся факты: «Он ездил в Сарай на поклон к покорителю страны», собирал дань для Орды и т. д. Вывод: Невский и его потомки были «коллаборантами», хитрыми, жестокими, ловкими и беспринципными. Эта мысль так нравится Пайпсу, что он даже на Маркса ссылается, чтобы подтвердить ее (хотя вроде бы считается, что он ведет непримиримую борьбу не с чем-нибудь, а с «коммунизмом»). И ведь не придерешься: ездил Невский в Сарай, и именно «на поклон». Не искажены факты. Столь «ценный» исторический труд у нас, конечно, не могли не заметить и не издать. Издали в позапрошлом году. Больше всего меня порадовала аннотация: В книге предпринята попытка определись причины, по которым в России за 700 лет ее истории не удалось создать государственную систему, ответственную перед своим народом и выражающую его интересы. Пожалела я нашу бедную Россию, а потом подумала: а почему, собственно, только за 700 лет? Россия ведь вроде бы постарше. Потом догадалась: они имеют в виду только Московское государство. Древняя Киевская Русь, которая не смогла устоять под натиском кочевников, их более или менее устраивает. А вот Москва, сбросившая чужеземное иго и сделавшая невозможным повторение чего-либо подобного впредь, – о, Москва, конечно, не способна была выразить интересы народа. Когда я училась в школе и мы «проходили» на уроках истории европейскую революцию 1848 года, я взяла в библиотеке книжечку под названием «Революция и контрреволюция в Германии». Раньше считалось, что ее написали совместно Маркс и Энгельс, но потом наши ученые мужи сочли за благо приписать ее одному Энгельсу. Почему – это вы сейчас поймете. Я до сих пор помню, с каким все возрастающим наивным изумлением я читала следующее (цитирую по памяти): Со времен Карла Великого немцы с величайшей настойчивостью и постоянством направляли свои усилия на то, чтобы завоевать, колонизовать или, по меньшей мере, цивилизовать Восток Европы. Вначале славянские земли завоевывались силой оружия, это открывало дорогу развивающейся немецкой буржуазии. Славяне, особенно западные, занимались земледелием, поэтому промышленное производство там попало в руки немцев. Значение немцев усилилось, когда выяснилась необходимость ввозить к славянам из Германии почти все элементы духовной культуры. И так далее, в том же роде. В общем, все у немцев шло хорошо. «Немецкий элемент» сделал, например, такие большие успехи в Богемии, что стало ясно: «чешская нация – это умирающая нация. В 1848 году она сделала последнее усилие вернуть свою независимость. Крушение его показало, что Богемия впредь может существовать лишь в качестве составной части Германии, хоть и будет говорить несколько веков не на немецком языке». Но тут эта радужная перспектива неожиданно омрачилась: на пути у немцев встала «грозная действительность – Российская империя, которая каждым своим движением показывала, что она считает всю Европу достоянием славянского племени и в особенности единственно энергичной части его – русских». Тут пошли неприятности: возник панславизм, целью которого «было ни много ни мало, как подчинить цивилизованный Запад варварскому Востоку». В 1848 году в Праге был созван славянский Конгресс, на котором прозвучал реакционный лозунг: Лучше русский кнут, чем немецкая свобода.

Разумеется, после этой книжечки впервые поколебалась моя вера в непогрешимость вождей мирового пролетариата и зародились некоторые подозрения относительно их «интернационализма». Я еще не знала тогда, что в этих писаниях не было ничего сугубо «марксистского», что тут повторялись общие заезженные места западной историографии, которые в наш просвещенный век благопристойно убираются в подтекст, но все равно прорываются то там, то сям. Вот вы, Стивен, интересуетесь, насколько мне известно, сравнительной этимологией – происхождением слов в индоевропейских языках. Вы знаете, от какого корня образовано в западных языках слово «славяне»?

С. Л. Кажется, припоминаю.

Т. М. От какого же?

С. Л. Ну, в общем... это... как бы...

Т. М. Да не стесняйтесь, говорите. Не хотите? Хорошо, тогда придется мне самой с этим делом разбираться. В «Кратком этимологическом словаре русского языка», изданном в Москве в 1961 году, утверждается, будто «славяне» – это «суффиксальное производное от существительного «слово». Добавляется, впрочем, что «этимологий очень много». Однако никаких других версий не приводится. И недаром. Потому что самая правдоподобная из этих версий могла бы, как опасались, видимо, составители словаря, помешать дружбе народов и укреплению международной солидарности трудящихся. Может быть, в чем-то они были по-своему правы: словарь издан двухсоттысячным тиражом, зачем разжигать страсти? Тем не менее знать истину нам, пожалуй, не повредит. Истина же состоит в том, что в романогерманских языках никакой этимологической связи между «словом» и «славянами» нет. Зато есть прямая – и фонетическая, и морфологическая – связь между словами «славянин» и «раб». В английском языке, например, звучание почти одинаковое: «слав» и «слейв». О чем это говорит? О том, что Западная Европа изначально смотрела на Восточную как на объект порабощения. Маркс и Энгельс откровенно признавали это, когда писали, что немцы столетиями стремились «завоевать, колонизовать или, по крайней мере, цивилизовать» славянские племена. Признавали они это не только откровенно, но и гордо, самоуверенно, с сознанием своего полного права и чуть ли не святой обязанности проделывать все это. Цивилизовать! Да ведь это же благороднейшая историческая миссия. Как не гордиться. В наши дни, разумеется, Запад достаточно цивилизовал сам себя, чтобы о таких вещах не заикаться. Да и помогли ему славянские народы понять кое-что, особенно в силу известных итогов Второй мировой войны. Но из песни слова не выкинешь, а из языка – тем более.

Американцы – баловни географии. На востоке у вас – океан, на Западе – океан. На севере – Канада, сила грозная. На юге – еще грознее – Мексика. И так вы прожили в комфорте три столетия, пока вдруг наш Никита не прислал в подарок Фиделю десяток-другой ракет. Что тут началось! Мне не единожды приходилось выслушивать от американцев рассказы о том, как Карибский кризис повлиял на умонастроения нации. Один молодой человек пресерьезно уверял меня, что ощущение столь близкой и неотвратимой угрозы разрушило устои американской семьи: все решили, что нельзя терять времени, и бросились брать от жизни все. Так, по его версии, появились коммуны хиппи и рухнула пуританская мораль.

С. Л. Она бы и без того рухнула.

Т. М. Согласна. Но дело не в этом. Карибский кризис длился недолго. Ракеты увезли, и американцы снова стали спать спокойно. Теперь представьте себе, что было бы с Америкой, если бы этот кризис продолжался не три недели, а триста с лишним лет – то есть с момента высадки в Новом Плимуте (или в Виргинии) первых поселенцев. Представили? Теперь вообразите, что это страшное напряжение, этот стресс длится тысячу и более лет – и тогда вы, может быть, получите некоторое слабое, отдаленное представление о том, в каком положении пребывала Россия во все века ее истории.

Нашу территорию не защищают ни горные хребты, ни водные преграды. Сбил пограничный шлагбаум – и топай себе к Москве. Поскольку Запад мысленно, на лингвистическом уровне, давно решил, что с нами делать, он никогда не прекращал (и, я думаю, никогда не прекратит) попыток претворить идею в жизнь. Раз в компьютер заложена программа, он будет ее выполнять. На Востоке у нас тоже всегда было весело: как началось с половецких плясок, так и пляшем до сих пор. Соответственно и на севере, и на юге. Пушкинский царь Додон не зря так обрадовался золотому петушку: хотя бы только узнать вовремя, с какой стороны гости идут, – и то большое облегчение. Сколько раз жгли, разоряли и уничтожали Москву – не сосчитать. То татары, то поляки, то французы. Если бы хоть раз что-нибудь подобное случилось с Нью-Йорком, американский менталитет, уверяю вас, изменился бы коренным образом.

Я разговаривала как-то с одной женщиной из подмосковной деревни и посочувствовала ей: какие невозможные, говорю ей, налоги брали с вас после войны, за каждый кустик смородины платить приходилось. Знаете, что она мне ответила? «Но ведь это, – говорит, – нужно было для государства. Это было для обороны. Если бы понадобилось, мы бы еще больше отдали». Вот так. Я очень сомневаюсь, чтобы кто-нибудь в Америке подобным образом выразил свое отношение к налогам.

Наша история преподала нам урок на все последующие времена: Киевская Русь погибла, потому что увлеклась парадом княжеских суверенитетов. Выражение «удельный князь» (в переносном смысле) носит у нас сугубо отрицательный характер. Сильная центральная власть (Пайпсы именуют ее «деспотизмом») вернула нам свободу. Пайпсы этого или не понимают, или притворяются, что не понимают. Для нас самая главная свобода – это свобода быть русскими. Мы совершенно сознательно жертвуем частью своих личных свобод для того, чтобы защитить свободу национальную. Ибо слишком много желающих «цивилизовать» нас, превратить из «славян» в «слейвов». Мы просто обязаны иметь у себя сильную власть, никакой другой мы не можем себе позволить. Людовик XIV говорил: государство – это я. У нас не так. У нас «царь – это государство». Отсюда поклонение царю. Отсюда обожествление власти.

Каждый настоящий русский – анархист и государственник одновременно. Толстой и Достоевский в этом смысле выражают два полюса нашего национального сознания, тезис и антитезис. Синтез – в Пушкине.

Тот же синтез в русском казачестве. Крестьяне бежали на окраины страны в поисках воли и становились военным оплотом русской государственности.

Наша внутренняя духовная свобода, которой все мы так дорожим, – что стало бы с ней, не будь прикрывающего ее щита государственности? Помните легенду о гибели Архимеда? Когда его родной город был захвачен римлянами, он сидел на земле и чертил. Один из ворвавшихся в город легионеров подбежал к нему. Архимед закричал: Не тронь моих чертежей! Легионер их не тронул, но в Архимеде ему, видно, что-то не поправилось, и он его убил.

Для нас свобода – это возможность осуществить наше национальное призвание. Это главное. Поэтому наше государственное устройство должно быть таким, чтобы мы могли выполнить данное нам Богом Задание. Если у нас есть конституция и выборы по партийным спискам, а возможности выполнить Задание нет – значит, нет и свободы. Отнимите у Пушкина возможность писать стихи, у Архимеда возможность чертить – то есть право служить своему призванию – и дайте им взамен право баллотироваться в Думу или Сенат. Они скажут, что вы отняли у них свободу.

Пушкин говорил, что художника надо судить по законам, им самим над собою признаваемым. Нельзя Гомера порицать за то, что он не писал пятистопным ямбом. Что такое история народа? Это произведение искусства, созданное народом. Его можно судить лишь по законам, признаваемым над собой этим и только этим народом. Если же народ изменит своему призванию, дрогнет и будет угождать не Богу, а публике и критике – он перестанет быть народом и превратится в население или того хуже – в биомассу.

Публике и критике угодить невозможно. Есть восточная притча про мельника, мальчика и осла (она пересказана в стихах Маршаком). То мельник ехал на осле, то мальчик, то они вдвоем на осла садились, то сами его на себе тащили – публика все равно была недовольна и осуждала их.

Россия все время хочет кому-то понравиться и выделывает всевозможные антраша. Зачем? Давно пора бросить это.

С. Л. В современном мире «свобода» понимается большинством далеко не столь возвышенно, как хотелось бы этого вам, Татьяна. Для людей духовно пассивных – а таковые преобладают (во всяком случае количественно) – «свобода» представляет собой всего лишь возможность выбирать из как можно более широкого ассортимента товаров, услуг и развлечений. Я вижу это и в Москве, как вижу в Калифорнии, в Риме или Париже. Свобода человека такова, каков сам человек. Проблема свободы неразрешима, пока не определена сущность человека. Свобода – это духовное испытание. На Западе же ее (теоретически) интерпретируют как космософию, каковой она не является. То же самое с демократией. Демократия может быть хороша или плоха настолько, насколько хорош или плох демос, – это очевидно. Если человек – существо «падшее», какую «демократию» он установит? Сама по себе демократия не может решить проблем, стоящих перед человечеством. В это могут верить только люди очень наивные или невежественные, способные даже сейчас, на исходе XX столетия, считать человека существом изначально прекрасным. В человеке дремлет животное, часто дикое, которое не может быть укрощено или приручено демократией, идеалами свободы и т. д. Свобода – это экзамен для человека. Оценки нам выставят наверху. Ранг неизбежности смерти требует от нас подняться на более высокий уровень организации наших политических институтов, чем тот, который мы наблюдаем теперь. Швейцария, к примеру, является одним из старейших демократически настроенных государств, процветающих материально, – и как же она скучает, если б вы знали; как она страдает от духовной анемии. Демократия, возможно, была бы более удачным социальным экспериментом, если бы человек был только потребителем или, наоборот, существом чисто духовным. Но он ни то ни другое – или же и то и другое. Если его жизнь лишена смысла, какой прок от его свободы? Свободная жизнь, в которой нет смысла, может привести только к катастрофе. Смысл же требует упорядоченности, а упорядоченность – это уже ограничение свободы. И ограничение необходимое. Демократии нужен для успешного функционирования духовно и нравственно здоровый демос, но если единственное божество этого, демоса – просто свобода как таковая, социальный хаос обществу обеспечен.

Исторически Америка определила для себя три идеала: это Небо, как синоним идеала духовного, Демократия, как идеал политический, и Изобилие, как идеал материальный. Первый из этих трех почти полностью игнорируется, второй же – не более чем фасад для прикрытия третьего, который и является наиболее реальным и массовым. Возможно, демократия – это необходимая иллюзия, нужная американцам для того, чтобы вести хотя бы полуцивилизованный образ жизни. Небо на роль этой иллюзии сейчас уже не может претендовать, настолько далека от этого масса. И тем не менее, какие бы проблемы ни возникали у нас здесь на земле, решение их, в конечном счете, возможно только на Небе.

Демократия – это, может быть, какое-то временное подобие «решения» наших проблем в XX веке, но, в сущности, это очень неэффективный инструмент их решения, если принять во внимание всю трагическую историю столетия. Разве может демократия быть ответом на проблему зла, страдания и смерти? Кто в Америке вообще серьезно задумывается над этим? Уж не пресса ли? Через какие еще ужасы мы должны пройти, чтобы извлечь из них хотя бы какие-нибудь уроки? Культура среднего класса, превалирующая в Америке, до сих пор стоит на вере в то, что человек изначально добр, хотя, казалось бы, наш век сделал все, чтобы доказать обратное. На Западе часто цитируется (и постоянно игнорируется) изречение: кто забывает прошлое, обречен повторять его в будущем. К чему можно добавить: повторять в еще худшем виде.

Проблема демократии должна быть выведена из «горизонтального» социального уровня и переведена на уровень духовный, «вертикальный». Иначе мы будем обречены гонять ее по кругу.

Т. М. Что и делают ваши и наши политологи.

С. Л. А что они еще могут делать? Они обсуждают баланс и взаимодействие властных структур, способы организации разнообразных политических институтов и т. д. Они находятся «внутри» изучаемого объекта и неспособны взглянуть на него «извне» или тем более «сверху».

Практика реального функционирования американской демократии такова, что меня, например, давно уже не удивляют факты политической коррупции, обмана, взяточничества наших политических и финансовых деятелей. Скандалы и разоблачения всего этого наводняют средства массовой информации масс медиа. Каждый день какая-нибудь «сенсация» в этом роде. Или возьмем недавнее обнародование вопиющих фактов: оказывается, наше правительство проводило секретные исследования воздействия радиации на человеческий организм, используя в качестве подопытных кроликов сотни тысяч наших граждан. Это делалось десятилетиями со времен реализации манхэттенского проекта. Если бы такие испытания проводились японцами или немцами на своих солдатах, какой невообразимый шум поднялся бы во всем мире. Со времен Второй мировой войны Америка постоянно обличает преступления нацизма, включая медицинские эксперименты над узниками; она подчеркивает при этом, что мы, такие хорошие, такие гуманные, такие замечательные американцы, абсолютно не способны на что-либо подобное. И что же оказалось? Оказалось, что все это ложь, и теперь в Сенате создана комиссия для расследования наших собственных преступных экспериментов над сотнями тысяч наших граждан, которые совершенно не подозревали об этом. И мы узнали об этом только теперь! Спустя десятилетия!

Раскрытие всех этих и им подобных фактов в США за последние 5-10 лет привело меня к убеждению, что американское правительство ненамного лучше советского. Вы много говорите о Челябинске, а изучите-ка историю ядерных складов в Хэнфорде, Роки Флэте в Колорадо или полигона в Неваде. Никакой разницы.

Независимо от того, какая форма власти установлена в стране – либо «диктатура пролетариата», либо «представительная демократия», – главная проблема была и есть одна: проблема человеческой порочности, которая исторически именуется греховностью. «Грехопадение» Адама и Евы признается всеми, но кто в наши дни по-настоящему глубоко задумывается о необходимости духовного возрождения человека? «Демократия» от грехопадения не спасает (хотя в Америке многие верят именно в это).

Самые глубокие и трудные проблемы, которые стоят перед нами, – это проблемы не политические, а нравственные, то есть, в конечном счете, духовные. Самая насущная потребность современного мира – возрождение нравственное. Безнравственный человек приведет к крушению все самые совершенные социальные и политические программы; нравственный человек способен гуманизировать даже худшие из политических систем. В Америке на темы нравственности пишут и говорят в основном деятели церкви. Все это необходимо, конечно, но церковь в Америке слишком формализована, религия высушена.

Т. М. Насущнейшие проблемы, которые стоят сейчас перед Америкой и Россией, все-таки очень разные. Ваша политическая система, при всех ее недостатках, по крайней мере стабильна. И главное, это именно ваша система, выросшая из ваших национальных нужд и потребностей. Поэтому перед вами стоит задача ее совершенствования путем совершенствования нравственного. Перед нами же сейчас стоит другая задача: создать нашу политическую систему, отвечающую нашим национальным нуждам и потребностям. Поэтому в России сейчас политика – это больше, чем политика. Это и нравственность, и философия, и история, и религия, и многое другое. Опыт американской демократии нам нужно знать и учитывать прежде всего для того, чтобы не повторять его. Даже если бы он был идеален, каковым он, с вашей точки зрения, далеко не является. Я убеждена в том, что нам нужна не демократия американского типа, а народовластие в русских традициях. Народ ведь может осуществлять свою власть и через монархические институты, и через любые другие, а может оставаться безгласным и безвластным при внешне безупречной «демократической» организации. Ну и, конечно, вы правы: демократия такова, каков демос; народовластие будет у нас таково, каков будет народ.

Поэтому задача наших писателей, ученых, всех, кто радеет о России, – не только способствовать желательным для нас политическим переменам, но и работать на ниве просвещения, делать все, чтобы народ наш нравственно был готов к выполнению ожидающей его в будущем великой миссии.


Следующая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «ИНДИВИДУАЛИЗМ И СОБОРНОСТЬ» – журнал «Москва» №9, 1996.