Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Предыдущая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «ИНДИВИДУАЛИЗМ И СОБОРНОСТЬ» – журнал «Москва» №9, 1996.


Журнал «Москва» №6, 1997

Татьяна Морозова, Стивен Лаперуз

БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ

Журнал «Москва» №6, 1997

Это пятый диалог литературоведа Татьяны Морозовой с американским философом и публицистом Стивеном Лаперузом. Первые два – «Миру не нужна вторая Америка» и «О свободе и воле» – были опубликованы в 1994 году, «Приключения демократии в Америке и в России» – в июльском номере 1995 года, «Индивидуализм и соборность» – в сентябрьском номере 1996-го.

Татьяна Морозова. Никак не могу перевести на английский одну фразу...

Стивен Лаперуз. Какую?

Т. М. «Барахла теперь у Сашки – навалом; чего-чего только нет у него, и главное – «мерседес». Как здесь перевести «барахло»? «Garbage»? Обычно этим словом называют всякий хлам. А вот применительно к «мерседесу»: могут американцы сказать о нем – «garbage»?

С. Л. А какой «мерседес»? Старый? Побитый?

Т. М. Нет-нет, новый. Последней модели.

С. Л. Но, может быть, у него не работает что-нибудь? Какой-нибудь скрытый дефект?

Т. М. Да нет же, все работает отлично.

С. Л. А кто все это говорит про вашего «Сашку»? «Новый русский» какой-нибудь?

Т. М. Да какое это имеет значение? Какая разница?

С. Л. Понимаете, если бы в Америке один миллионер сказал что-нибудь в этом роде про другого миллионера, он мог бы употребить слово «toys» – «игрушки». Вот, мол, приятель наш забавляется, еще одну игрушку себе купил – «мерседес». На бамперах у нас иногда пишут: «Кто к смерти игрушек всех больше скопил – тот победил».

Т. М. Это с иронией, конечно, пишется?

С. Л. Как сказать... Какая-то ирония здесь есть, но в общем-то руководство к действию. Нет, Татьяна, барахлом у нас «мерседес», пожалуй, не назовут.

Т. М. Значит, точного перевода нет? И такие слова, как «прибарахлиться», «барахольщик», – они тоже непереводимы? Вот ведь как у нас с вами получается, Стивен: о чем мы ни заговорим, тут же выясняется, что в английском языке нет слов для выражения каких-то очень важных для нас понятий. Нет эквивалента для «воли», нет для «соборности». Предвижу, что когда темой нашего диалога станет вопрос о страдании и стремлении к счастью, обнаружится, что у вас нет адекватного перевода слова «тоска».

С. Л. Да, я уже думал об этом. Действительно, перевода нет. Смысл слова «тоска» можно передать только очень приблизительно. Меланхолия, депрессия, уныние – но это все не то.

Т. М. Да, в этих переводах пропадает высший смысл. Все сводится просто к плохому настроению. А русская тоска – это тоска по Богу, по вечности, по Дому, который Там. У поэтов она предшествует вдохновению или следует за ним. Такова и русская песня: «То разгулье удалое, то сердечная тоска». При таком отношении к миру всякие пожитки, разумеется, должны считаться «барахлом». И понятно, почему мы сейчас запнулись с вами об это пустяковое, казалось бы, словечко.

С. Л. Мы с вами оба согласны, Татьяна, что отличие российской цивилизации от западной носит принципиальный характер. Естественно поэтому, что оно проявляется уже на самом первичном уровне: лингвистическом. Отсюда непереводимость некоторых слов. Что касается отношения к вещам, богатству, бедности, то я знаю, что оно традиционно было в России иным, чем на Западе. И не просто иным, а, может быть, даже диаметрально противоположным. Именно поэтому Рудольф Штейнер в 1915 году предсказывал, что мир в будущем расколется на две части, две системы: одна будет коммерческая, другая духовная; во главе первой встанут англосаксы, во главе второй – Россия и славянский мир. Политика все запутала, и в России одержали победу материализм и атеизм.

Т. М. У меня на этот счет несколько иное мнение. Я скорее отдам должное прозорливости Рудольфа Штейнера, чем соглашусь с тем, что в России победили материализм и атеизм. Не так-то уж они и победили. Советский период российской истории истолковывается на Западе крайне примитивно (другие периоды тоже, но советский – особенно). Западный ум всегда был чрезмерно склонен к рационализму, а сейчас вообще работает по компьютерной схеме: плюс – минус, да – нет, на входе ноль, на выходе единица. А что, если я вам скажу, что материализма и атеизма было на Западе во сто крат больше, чем в СССР?

С. Л. Да я и сам так считаю, Татьяна. Нашли, кому сообщить новость. Но это-то меня и сбивает с толку. Ведь у власти стояли марксисты. Господствующей идеологией был материализм. Библию нельзя было провезти через границу. А о Рудольфе Штейнере я прочел в советском справочнике: «Реакционный немецкий философ». И издавать его в Советском Союзе было запрещено.

Т. М. Стивен, вы знаете пушкинское выражение «гений – парадоксов друг»? Компьютер почему может сочинять гладкие вирши, но никогда не напишет «Я помню чудное мгновенье»? Потому что работает по программе и не знает парадоксов. А русская история только из них и состоит. Россия – «парадоксов друг». Так вот, в начале века Россия попыталась сделать именно то, что предсказывал Штейнер, как бы его потом ни запрещали: она захотела вырваться из-под пресса коммерческой цивилизации Запада, куда ее стали загонять Гужоны, прибравшие к рукам нашу экономику. Народ эту цивилизацию не принял. Поэтому он и не поддержал Керенского и К°, для которых она составляла предел мечтаний. Между прочим, Лев Толстой в своей брошюре «О значении русской революции» прямо писал, что видит весь смысл народных выступлений в том, чтобы увести Россию с гибельного, как он считал, пути, на который она вступила, последовав примеру западных стран.

С. Л. Но революцией руководил не Толстой.

Т. М. Не Толстой. Но изначальный народный порыв не мог быть впоследствии перечеркнут никакими действиями властей. Тем более что наши представления о светлом будущем имели отчаянно утопический характер. Знаете ли вы, Стивен, о том, что такое «родимые пятна капитализма»?

С. Л. Понятия не имею.

Т. М. А это, да будет вам известно, пороки и недостатки, которые, как у нас утверждалось в первые послереволюционные годы, породила в человеке капиталистическая система. Английские материалисты XVIII века, такие, как Давид Юм, Адам Смит, Иеремия Бентам, считали, что люди от природы эгоисты и собственники и потому они естественным образом, как муравьи, строящие муравейник (именно муравейник, а не Хрустальный Дворец), создают капиталистическую экономику, в основе которой – выгода и личный интерес. Эти идеи развивались впоследствии Мальтусом, Дарвином, Миллем, нынешними теоретиками рынка. Вот что значит англосаксы. А наши липовые «материалисты» заявляли, что «человек – это звучит гордо» и если ему присущи жадность и эгоизм, то в этом виноват плохой строй, переделав который, можно переделать и самого человека. То есть если заставить муравья строить Хрустальный Дворец, он переродится в гармонически развитую личность.

Чтобы поскорее избавиться от «родимых пятен капитализма», мы стали вести борьбу то с мещанством, то с частнособственническими инстинктами, то с потребительством, то с вещизмом.

Однако все это лишь одна сторона медали. Есть и другая. Почему не удалась наша попытка создать духовную цивилизацию? Одно из двух: или эта задача невыполнима в принципе, или мы неправильно ее выполняли.

С. Л. Относительно второго, по-моему, все ясно. Тут и спорить не о чем. Как можно было преследовать религию, переоборудовать церкви под овощехранилища, запрещать таких философов, как Штейнер, отрицать не только бессмертие, но само существование души – и при этом сражаться с бездуховностью?! Странная Россия!

Т. М. Вы правы: безнадежна была сама попытка строить духовную цивилизацию на безрелигиозной основе. Не сходились концы с концами: если базис – экономика, то из чего должно было следовать, будто всем нам позарез нужна духовность? Раз воспевались передовики производства, то почему должны были клеймиться позором передовики потребления? А куда же было, спрашивается, произведенную продукцию девать? Если, к примеру, ударники коммунистического труда перевыполняли план по колготкам на 300%, значит, потребители просто обязаны были покупать и надевать на себя по три пары колготок, чтобы поддержать трудовой порыв коллективов. Духовную традицию душил экономический детерминизм.

Но, может быть, никакого иного результата не могло быть в принципе? Может быть, духовная цивилизация – это такая же утопия, как совершенный общественный строй? Почему не допустить, что Адам Смит прав и основной инстинкт, который управляет человеком, – это «я», «мне», «мое»?

Предположим, что человеческая природа везде одинакова и нет никакой разницы между англосаксами, славянами, китайцами, малайцами: все хотят хорошо питаться, хорошо одеваться, жить в комфорте. И что в этом плохого? Зачем заявлять претензии на какие-то духовные приоритеты? Они беспочвенны. Мы ничем ни от кого не отличаемся. Пора нам перестать хорохориться. Вспомним-ка бесконечные очереди времен застоя за коврами, люстрами, золотом, бриллиантами и другими предметами первой необходимости. Давка, потные, перекошенные физиономии, крики «Вас здесь не стояло!». Единственный вопрос, волновавший умы: «Что дают?» Да, у нас велась борьба с мещанством, потребительством, вещизмом. Но это означало только, что было с чем бороться. И победило в этой борьбе мещанство. Государство сдали за пару сникерсов. Мещанство непобедимо в принципе. Что вы на это скажете, Стивен?

С. Л. Я очень много путешествовал, Татьяна, и все, что я видел, к оптимизму, честно говоря, не располагает. Сейчас во всем мире происходят глобальные перемены, сравнимые разве что с изменением климата Земли. Представьте, например, что наступает новый ледниковый период. Что мы могли бы этому противопоставить? Я назвал бы происходящий процесс «всеобщей макдональдизацией». В джунглях, в тундре, в Японии, Китае, на Гаити – везде одно и то же. Традиционное деление человечества на Восток и Запад устаревает на глазах. Повсюду теперь Запад. Куда ни приедешь – везде жующие челюсти и пустые глаза. Дома все это надоело, хочется уехать, избавиться от этого зрелища – так нет же, «Макдональдс» гонится за тобой по пятам. Вот недавно я видел документальный фильм о затерянной в горах Непала деревушке, где несколько лет назад был основан буддийский монастырь. Кто-то привез туда немного американского, как вы говорите, «барахла»: пару кроссовок, несколько маечек с Микки Маусом и магнитофон с записями рок-звезд. Этого оказалось достаточно, чтобы отвратить деревенскую молодежь от буддийских песнопений и поисков нирваны. Стоя перед телекамерами, все они говорили о том, что мечтают увидеть Голливуд, Диснейленд, приобрести побольше кассет и маечек. Дальнейшее нетрудно предсказать: они уйдут в город и согласятся на самую черную и грязную работу в американской компании, лишь бы добыть хоть немного долларов на покупку того, о чем мечтают. А в наши банки с ласковым журчанием потечет еще один денежный ручеек. Так правит миром Царь-Доллар.

Т. М. Получается почти по Некрасову: «В мире есть царь. Этот царь беспощаден. Доллар названье ему».

С. Л. У нас есть выражение: «всемогущий доллар». Было время, когда оно звучало иронически, но это время давно прошло.

Т. М. Это выражение принадлежит Вашингтону Ирвингу.

С. Л. Что русским ни скажешь, они все, оказывается, уже знают. Сколько раз я, и не я один, замечал, общаясь здесь даже с не очень образованными людьми, их поразительную в сравнении с американцами широту интересов. Хоть что-нибудь есть, чего не знают русские?

Т. М. Да бросьте вы, Стивен. Открыть вам секрет? Сами мы иногда называем наше отечество «страной дураков». Игорь Тальков, например, в одной из песен высказывал робкую надежду: И я, пускай хоть через сто веков, вернусь сюда, в страну не дураков, а гениев. То есть он отводил нам на интеллектуальное возмужание десять тысяч лет. По-моему, маловато. Не успеем.

С. Л. Русские склонны к самокритике и часто хватают через край. Американцы склонны к самовосхвалению и тоже переходят все границы. Что предпочтительнее? Наверное, ни то, ни другое. Но корить себя за недостаток ума – это привилегия тех, кто его имеет. Я еще не встречал ни одного тупого или ограниченного человека, который был бы недоволен своим умом. «Страна дураков»? Занятно. Как же нам Америку-то называть после этого? Какие слова для нее подобрать? Я американцев в Москве по глазам узнаю. Когда вижу в глазах безмятежную пустоту, сразу определяю: соотечественник. И редко когда ошибаюсь. Русский глубокий взгляд с американским не спутаешь. Меня еще в самый первый приезд в СССР, десять лет назад, поразил уровень подготовки слушателей, приходивших на мои лекции. В Калифорнии этот уровень был намного ниже. Насколько глубже были вопросы, которые задавали русские, насколько интереснее замечания и возражения! Я не мог взять в толк: как же так? Ведь они, думал я, столько десятилетий находились здесь взаперти за железным занавесом, большинству были недоступны выходившие на Западе книги и журналы, многое вообще было запрещено. Казалось бы, они должны были безнадежно отстать. И вдруг выяснилось, что моя аудитория свободно ориентируется в самых сложных вопросах, а новое схватывает на лету. Я призадумался: а что же будет, когда упадет железный занавес, снимутся ограничения и русские получат доступ ко всем источникам информации наравне с нами? Они же нас «закопают», как когда-то обещал американцам Хрущев.

Т. М. В Америке до сих пор помнят эту историческую фразу?

С. Л. А как же! Такое не забывается.

Т. М. Напрасно. Не бойся собаки, которая лает. Хрущев хотя и захватил с собой лопату, использовал ее совсем по другому назначению: выкопал кукурузу в штате Айова и пересадил на Таймыр. Вот из-за таких, как он, у нас и появляются порой мрачные мысли о дураках и дорогах как вечных проблемах России. А что касается легкого шока, который вы испытали, встретившись с нашими слушателями, то ваш рассказ об этом мне определенно что-то напоминает. Где-то я уже читала о чем-то похожем. Да, конечно, – у Фолкнера. Точно. В 1958 году он отказался от приглашения посетить СССР, объяснив отказ тем, что не хочет ни в какой форме иметь дело с правительством, не допускающим свободы творчества – самой высшей ценности для него как для писателя. Он заявил: Россия, право на духовное родство с которой я, как мне хотелось бы надеяться, заслужил, – это Россия, давшая миру Достоевского, Толстого, Чехова, Гоголя и т. д. Этой России больше нет. Однако он жалел о том, что не может принять приглашения, так как те немногие русские, с которыми он встречался, вызывали у него симпатию. Один раз он увидел их на каком-то дипломатическом приеме и свои впечатления описал так: Посреди сновавших вокруг людей из западных стран, охваченных тревогой и беспокойством, они стояли как кони по колено в пруду, кишащем перепуганными головастиками. Если все русские теперь таковы, то единственное, что спасает нас, – это коммунизм. Если бы русские были свободны, они, возможно, завоевали бы мир.

С. Л. Отлично сказано. Да, у меня были примерно такие же ощущения.

Т. М. Но не оказались ли эти ощущения обманчивыми? Коммунизма уже нет, свобода какая-никакая есть. И кто же кого завоевывает?

С. Л. Россию всегда кто-нибудь хотел завоевать: то монголы, то шведы, то Наполеон, то Гитлер. Но никому это не удавалось.

Теперь в поход двинулся Царь-Доллар. Есть ли у него шансы на успех? Я часто задаю этот вопрос своим русским друзьям и знакомым и каждый раз слышу постоянно меняющиеся ответы. Один и тот же человек может сегодня сказать «да», а завтра «нет». Пример других стран показывает, что устоять перед новым завоевателем гораздо труднее, чем перед старыми. Возьмите Вьетнам. Когда-то мы пытались спасти его от коммунизма. Вьетнамцы не оцепили нашего благородства и прогнали нас. Но вот прошло два десятка лет, и они стали обращаться к Америке с просьбой помочь им с капиталовложениями и организацией производства. Мы долго не хотели простить их и мстительно отказывались вступать с ними в какие бы то ни было сношения. Лишь недавно мы смилостивились и вняли их мольбам. Так, например, одна из наших крупнейших компаний по производству спортивной обуви решила перевести во Вьетнам свои предприятия из Индонезии. Причина? Индонезийским рабочим компания платила по 22 цента в час, а вьетнамцы согласились на 11. Таким образом, Америка поняла: экономическая экспансия намного эффективнее военной.

Т. М. Однако от военной она тоже не собирается отказываться. «Все куплю», – сказало злато; «все возьму», – сказало НАТО. 11 центов в час – это действительно страшная месть побежденных победителям. Это же составляет чуть больше двадцати долларов в месяц. Или около ста двадцати тысяч рублей. Невероятно. В Америке минимальная оплата труда за час – пять долларов. То есть американскому рабочему та же фирма даже при самом выгодном для нее раскладе должна была бы за четыре часа работы заплатить столько же, сколько она платит вьетнамцу за месяц. Не говоря уже о том, что за такой мизер, как пять долларов в час, американские рабочие трудиться не будут – отвыкли.

С. Л. Я назову вам сейчас еще одну цифру, которая, я думаю, тоже произведет на вас впечатление. Эта компания, которая развернула производство во Вьетнаме, заключила контракт на рекламу своей продукции с популярным американским спортсменом. За согласие сняться в кроссовках этой фирмы он получил от нее двадцать миллионов долларов.

Т. М. А почему бы и нет? При таких смешных расходах на заработную плату эта компания может себе позволить очень многое. Как и все другие аналогичные компании, как и весь Запад в целом, который переводит все трудоемкие производства в третий мир, а себе оставляет функции управления, разработки новых технологий, маркетинга и т. д. Как же мы-то, в нашей «империи зла», не догадались платить узбекам в пятьдесят раз меньше, чем русским? А еще стучимся в Совет Европы, хотим доказать, что принадлежим к семье цивилизованных народов. Куда уж нам!

С. Л. Не забудьте еще про банки. Чуть ли не самый высокий в мире жизненный уровень достигнут в Швейцарии. Америка богатая страна, но у нас четверть населения находится за чертой бедности. А в Швейцарии на бедность смотрят как на преступление или проказу. В Америке такими доходами, как у жителей Швейцарии, располагает только очень обеспеченная часть среднего класса. И все потому, что Швейцария – международный финансовый центр.

Т. М. В том, как хорошо жить в финансовом центре, мы убедились теперь на собственном опыте: уровень жизни в Москве, где сосредоточены банки, нечего даже и сравнивать с общероссийским. Профессиональные «нищие» со всех концов страны стекаются в Москву: только здесь они могут собрать на «вольво». Нам пытаются внушить, будто богатство зависит исключительно от трудолюбия, а бедность – следствие лени. Что-то не похоже, однако, чтобы жители Москвы трудились усерднее, чем шахтеры Кузбасса, а банкиры в Цюрихе – усерднее, чем жители Москвы. Нам также упорно навязывают миф о нашей поголовной обломовщине. Для чего бы это? А вот для чего: авось мы в это поверим и уже не посмеем заикнуться о том, чтобы нам платили по-человечески или хотя бы платили вообще.

С. Л. Я как раз недавно прочел «Обломова». Очень интересный роман. В конце Обломов страшно опускается, но, в общем, он не такой уж плохой человек.

Т. М. Он что же, понравился вам больше Штольца?

С. Л. Больше всех мне понравилась Ольга.

Т. М. Вам бы дипломатом быть.

С. Л. Но я действительно думаю, что безоговорочную симпатию вызывает только она. А между Штольцем и Обломовым сделать выбор невозможно. По-моему, сам автор не хотел, чтобы все преимущества оказались только на одной стороне. Между прочим, мне показалось любопытным, что автор сделал Штольца немцем только наполовину: мать у него русская. Среди женщин в России Обломовых нет.

Т. М. Наблюдение верное. Но и среди мужчин их отнюдь не большинство. Это вздор, будто Обломов – наш национальный герой. Пусть те, кто уверяет нас в этом, попробуют, не слезая с дивана, в халате и шлепанцах отвоевать, объединить, заселить и освоить такое пространство, как наше: от Чукотки до Калининграда. И каким малым – сравнительно с территорией – числом людей все это было сделано! Сравните плотность населения у нас и в любой другой европейской стране. В Англии, например, если мне не изменяет память, шестьдесят с чем-то миллионов жителей. Что им стоит свой крошечный островок в порядок привести? Три квадратных метра одним пылесосом легко вычистить. А если три квадратных километра на один пылесос приходится? Иногда нам предъявляют более чем странные претензии. Например, говорят: почему у вас газоны вокруг домов не подстрижены? А по-моему, это варварство – стричь траву, не давать ей расти, как она хочет. И ведь как выстригают все эти лужайки на Западе – до самых корней, методично, безжалостно. Хочется крикнуть: «Свободу зеленому другу!» То ли дело у нас: мы и сами любим волю, и травке-муравке волю даем.

С. Л. Я с вами полностью согласен. Но в Америке такая ересь не пройдет никогда. Попробуйте-ка день-другой не подстричь траву вокруг вашего дома. Тут же явятся соседи и потребуют объяснений: у вас что, заболел кто-нибудь? или вы лишились рассудка? или вступили в какую-нибудь подозрительную организацию? Я бы сказал, что газонокосилка – это символ американского конформизма.

Т. М. Лихо. Я не ожидала, что вы меня поддержите. Другие американцы только улыбаются, когда я им говорю все это, они думают, что я шучу. Возвращаясь же к предмету нашего разговора, хочу заметить, что, по-моему, не столько сам Гончаров, сколько его интерпретаторы оказали медвежью услугу нашему пониманию самих себя. Вот Белинский: он не успел дожить до появления «Обломова» и потому с легкой душой, отвечая на самому себе заданный вопрос об отличительных национальных свойствах нашего народа, перечислил следующие: «Бодрость, смелость, находчивость, сметливость, переимчивость – на обухе рожь молотит, зерна не обронит, нуждою учится калачи есть, – молодечество, разгул, удальство – и в горе и в радости море по колено!» Все качества – противоположные обломовским. Но в то же время и со штольцовщиной нет ничего общего. И Гоголь не Штольца нам в пример ставил, а писал о «расторопном ярославском мужике», снаряжающем птицу-тройку. Вот на эти бодрость и расторопность нам и надо ориентироваться, то есть создавать такие условия, при которых они могут проявиться. А у нас оправдывают тех, кто доводит народ до нищеты ссылками на якобы присущее народу неумение работать, и призывают, задрав штаны, бежать за дядей Сэмом.

С. Л. Дядя Сэм сам большой Обломов. Только у него обломовщина умственная, которой многие просто не замечают. А между тем американский интеллект давно уже дремлет, а американский дух спит летаргическим сном. Мы покупаем «мозги» в других странах. Да и то лишь «мозги», обслуживающие наши чисто практические потребности.

Т. М. Зато в сфере удовлетворения этих потребностей вы достигли колоссальных успехов. В американский супермаркет или необъятный торговый центр – «молл» – россиянин входит как в музей. Все-таки трудолюбия, пусть прагматического, пусть хоть какого, у американцев не отнимешь.

С. Л. В Америке труд лучше организован, чем в России. Это очень важно. Кроме того, я заметил, что русские часто работают неровно: могут три недели прохлаждаться, а под конец месяца, когда подходит срок сдавать работу, начинают наверстывать упущенное и развивают бешеную энергию, после чего снова впадают в апатию. Мало ценится время. Я почти ни у кого не вижу ежедневников, где каждый день был бы расписан, как у американцев, по часам и минутам. Однако не подумайте, что я вас за все это порицаю. Ни в коем случае. Просто я констатирую факт: в Америке следуют заповеди Франклина «Время – деньги», а в России нет. Что лучше – это каждый решает для себя сам.

Т. М. А давайте процитируем какой-нибудь отрывок из Франклина. Чтобы легче было решать. Что он пишет в «Совете молодому коммерсанту»?

С. Л. Помните, что время – это деньги. Если тот, кто может своим трудом заработать в день десять шиллингов, пойдет вместо этого гулять или полдня будет сидеть без дела, он хотя и будет тратить только шесть пенсов во время прогулки или безделья, не должен думать, что это только единственный расход, на самом деле он тратит или, скорее, бросает на ветер еще пять шиллингов. Тот, кто бесцельно потерял время, равное пяти шиллингам, не только утратил эту сумму, но и всю прибыль, которая могла бы быть получена, если эти деньги пустить в дело. Франклин сравнивает такую потерю времени с закалыванием свиноматки: вместе с ней погибают все поросята, которых она могла бы принести когда-либо в будущем.

Рекомендации Франклина обращены к коммерсанту, но, поскольку коммерсант в американском обществе является центральной фигурой, эти предписания стали определять характер американской жизни в целом. Франклин, без сомнения, заслужил, чтобы именно его портрет был изображен на самой популярной в США и других странах стодолларовой купюре.

А вот искусство Франклин не считал достаточно серьезным и действительно важным занятием. Произведения поэтов и художников он называл «скорее любопытными, чем полезными». Он считал, что оценить и оплатить эти произведения могла только аристократия тогдашней Европы, куда авторы частенько и уезжали.

Т. М. Мне кажется, Франклин, познакомившись с нашей жизнью, схватился бы за голову: сколько свиноматок мы ежедневно закалываем, сколько теряем поросят! Стада в миллионы голов! Что только не поглощает наше время: книги, от которых никакого проку, разговоры невесть о чем целые ночи напролет, вся эта «праздность вольная, подруга размышленья», которую так безответственно воспел Пушкин. В былые годы поэты читали стихи в Лужниках; билеты в театр доставали по блату, а лучшие места распределялись среди работников ЦК и Совмина, что вызывало негодование масс; половина пассажиров в битком набитом транспорте обязательно что-нибудь читала, даже если приходилось стоять на одной ноге или висеть в воздухе; очередь на подписку (на Жорж Санд, Достоевского, Есенина) занимали с вечера и отмечались всю ночь, невзирая ни на дождь, ни на снег. У журналов были стотысячные, а потом и миллионные тиражи, и их приходилось лимитировать из-за нехватки бумаги.

С. Л. Значит, не только за коврами выстраивались очереди?

Т. М. Да, в самом деле, не только. В начале нашей беседы я забыла упомянуть об этом, потому что сейчас все переменилось. Интерес к коврам разгорелся с невиданной силой, а к культуре упал так же стремительно, как тиражи журналов. С экрана телевизора даже как-то прозвучало предложение давать десять лет без права переписки за одно только произнесение слова «духовность». Хватит, мол, настрадались за годы рабства. Предложение исходило от каких-то «нуворишек». (Когда им не давали мошенничать и строить пирамиды, они, естественно, воспринимали это как ущемление своей свободы.) А на днях я услышала разговор двух челночниц. Они, пыхтя, тащили свои огромные сумки к рынку в Лужниках, и одна жаловалась другой: «И зачем только я слушалась мать? Она долбила с утра до вечера: «Учись!» И я сидела над этими книжками, как последняя дура. Бином Ньютона, Наташа Ростова! Кому теперь все это нужно? Зря молодые годы губила». С досады она, кажется, даже плюнула себе под ноги. Значит, поняла наконец-то, как и на что надо тратить время. Учение Франклина всесильно, потому что оно верно.

С. Л. Я чувствую в вас какую-то агрессивную антипатию к Франклину.

Т. М. Нет, не к Франклину, а к его формуле «Время – деньги». Как он мог приравнять одно к другому? Деньги можно потерять, а потом вернуть. Их можно занять, заработать, украсть, дать в долг, изготовить, уничтожить, выбросить, подарить. Попробуйте все эти операции проделать со временем – не получится. Время – это срок, отпущенный нам для жизни, оно от Бога. А деньги были придуманы на заре истории, чтобы покончить с первобытным бартером, когда мясо мамонтов меняли на топоры. Изобретение, конечно, не менее гениальное, чем колесо, но не к жизни же его приравнивать, не к такому трансцендентному понятию, как время. Кстати, для чего на долларах написано: «В Бога мы верим»? Для сакрализации денег?

С. Л. Нет, не думаю. Эту надпись ввели в середине прошлого века. Тогда главой американского казначейства был очень набожный человек. Он хотел, чтобы американцы ни на минуту не забывали о Боге, и предложил делать эту надпись на банкнотах. Может быть, он надеялся, что напоминание о Боге остановит руку вора, когда тот потянется к чужому кошельку. А почему на советских рублях печаталось изображение Ленина? Для сакрализации?

Т. М. Нет, просто за неимением Франклина. Не Пушкина же было изображать. А экономистов масштаба Франклина или Адама Смита Россия никогда не имела. К сожалению. Евгений Онегин только читал Адама Смита и уже за одно это пользовался уважением как «глубокий эконом». Да и то «отец понять его не мог». Между прочим, три года назад мне подарили книжечку «Адам Смит шагает по Москве». Авторы – два американских экономиста, предисловие к русскому переводу написано Аганбегяном. Там предсказывается, какие золотые горы нас ждут в недалеком будущем, если мы разрешим Адаму Смиту шагать у нас беспрепятственно и дальше. Теперь видно окончательно, до чего он дошагался. Этот результат можно было предвидеть с самого начала. Ведь Адам Смит, выстраивая экономическую систему на основе своих представлений о природе человека, имел в виду природу британца (хотя бы только потому, что никого другого он не знал и не изучал). В качестве модели экономического субъекта в своем «Богатстве народов» он использовал образ Робинзона Крузо на необитаемом острове и свои теоретические рассуждения иллюстрировал примерами из романа Дефо. Кто читал этот роман в подлиннике или полном переводе (а не в пересказе для детей, как большинство из нас в школьном возрасте), тот знает, что Робинзон по мотивации своей деятельности, не говоря уже о его вынужденном положении индивидуалиста, сильно отличается от наиболее распространенного психологического типа россиянина. Стимулы, безотказно действующие на Робинзона, не дают никакого эффекта, будучи применены к русскому человеку. Вопрос не в том, кто хуже, кто лучше и лучше для чего. Ну, не будет русский человек в массе своей приравнивать время к деньгам, расписывать каждый день по минутам и подсчитывать прибыль и убытки по вечерам. Хорошо это или плохо – какая разница? Необходимо, чтобы по нашим просторам зашагал наконец наш собственный российский «Адам Смит», чья экономическая система соответствовала бы коренным свойствам, особенностям, склонностям и потребностям россиянина, а не британца или японца. Если этого не произойдет, мы можем оказаться в роли Пятницы при Робинзоне. Да это уже и случается сплошь и рядом. Почитайте объявления в газетах: «Приглашается домработница из России в семью состоятельных американцев с двумя детьми». И ведь едут, даже рвутся. Дожили.

С. Л. Татьяна, я хочу подарить вам книжку «Ошибка Адама Смита», где его система критикуется как не выдержавшая испытания временем даже на Западе. Переведите, издайте. Кроме того, совсем недавно в США вышла книга под названием «Мастера иллюзий», где разоблачается деятельность Всемирного банка. Там показано, к каким разрушительным последствиям приводит «помощь» этого банка разным странам и как руководители этого учреждения, выдавая черное за белое, втирают очки мировому сообществу, расписывая свои успехи и достижения.

Т. М. Мировому сообществу нет до этого дела. Мировым сообществом управляют силы, которым выгодно, чтобы вьетнамский рабочий вкалывал на конвейере за 11 центов в час, а девушка из России, выпускница консерватории, ехала в Арканзас унитазы чистить.

С. Л. Но хотя бы ваша-то общественность должна знать, чем занимаются эти «благодетели».

Т. М. Все прекрасно все знают. И тем не менее ведут с ними переговоры и продолжают занимать деньги. Чем больше занимают, тем больше нищает страна. А в Швейцарии за годы наших реформ уровень жизни поднялся еще на двадцать процентов.

С. Л. Я жил какое-то время в Швейцарии. Нет страны скучнее. Чего там только не делают, чтобы избавиться от скуки. Экспериментируют со всеми видами секса, едут на Мадагаскар в поисках экзотики, записываются в сатанинские секты.

Т. М. В прошлом веке голодные жители Швейцарии в поисках куска хлеба эмигрировали в Россию. Не знаю почему, но они стали здесь в массовом порядке устраиваться привратниками в театрах, трактирах, правительственных учреждениях и т. д. Может быть, причина в том, что россияне всегда были щедры на чаевые, а работа была не пыльная. Так или иначе, в русском языке появился синоним слова «привратник» – «швейцар».

Западная Европа в течение столетий поражала путешественников из России своей нищетой. Я хочу привести выдержки из писем Фонвизина, Белинского и Блока, где они делятся со своими родными и близкими впечатлениями от поездок в Европу. Я выбрала этих писателей потому, что они, во-первых, представляют XVIII, XIX и XX века, а во-вторых, не принадлежат к славянофильскому лагерю, что исключает возможность подозревать их в пристрастности.

Начнем с Фонвизина. Письмо из Италии (1784): Нет дня, в который бы жена моя, выехав, не плакала от жалости, видя людей мучительно страждущих: без рук, без ног, слепые, в лютейших болезнях, нагие, босые и умирающие с голоду, везде лежат у церквей под дождем и градом. Я не упоминаю уже о тех несчастных, которые встречаются кучами в болячках по всему лицу, без носов и с развращенными глазами от скверных болезней; словом, для человечества Рим есть земной ад. Тут можно видеть людей в адском мучении. Сколько тысяч таких, которые не знают, что такое рубашка. Летом ходят так, как хаживал праотец наш Адам; а зимою покрыты лохмотьем вместо кафтана и брюхо голое наружи... Ни плодороднее земли, ни голоднее народа я не знаю. Италия доказывает, что в дурном правлении при изобилии плодов земных можно быть прежалкими нищими. Письма Фонвизина переполнены такими описаниями.

Белинский поехал в Европу на лечение (которое ему не помогло) в 1847 году. Он считался (и сам считал себя) западником. И вдруг: Что за нищета в Германии... Только здесь я понял ужасное значение слов пауперизм и пролетариат. В России эти слова не имеют смысла. Там бывают неурожаи и голод местами, там есть плантаторы-помещики, третирующие своих крестьян, как негров, там есть воры и грабители-чиновники, но нет бедности, хотя нет и богатства. Леность и пьянство производят там грязь и лохмотья, но это все еще не бедность. Бедность есть безвыходность из вечного страха голодной смерти. У человека здоровые руки, он трудолюбив и честен, готов работать – и для него нет работы: вот бедность, вот пауперизм, вот пролетариат! Здесь еще счастлив тот, кто может с своею собакою и своими малолетними детьми запрячь себя в телегу и босиком возить из-за Зальцбрунна во Фрейбург каменный уголь. Кто же не может найти себе места собаки или лошади, тот просит милостыню... Страшно!

Блок в 1911 году писал матери из Франции: Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация... Рабочие доведены до исступления двенадцатичасовым рабочим днем (в доках) и низкой платой... В сожженных скверах – масса детей – бледных, с английской болезнью. Все лица – или приводящие в ужас (у буржуа), или хватающие за сердце напряженностью и измученностью. От нищеты европейцы чаще всего бежали в Америку.

С. Л. Да, в Америке раньше каждый мог получить почти бесплатно участок земли и завести на нем фермерское хозяйство. Ввиду отсутствия внешних врагов Америке не было необходимости содержать армию, поэтому государственные налоги были невелики, а таких видов налога, как земельная рента в пользу землевладельца или церковная десятина, практически не существовало. Это создавало основу для экономического процветания. История предоставила Америке условия наибольшего благоприятствования.

Т. М. А России – наименьшего. Тем не менее бедняки из Европы искали порой лучшей доли не только в Америке, но и у нас. Так, в XVIII веке безземельные немецкие крестьяне обратились к Екатерине II с просьбой позволить им поселиться в Российской империи. Она отвела им землю на Волге, установила необременительные подати, и немецкая колония зажила припеваючи. Сейчас у нас больше двух миллионов потомков этих бауэров. Если бы Екатерина и о русских крестьянах заботилась так же, как о своих немцах, было бы совсем хорошо. Но русские в Америку почти не эмигрировали, хотя такая возможность у них была.

В наше время Европа покончила с нищетой. Технический прогресс сделал свое дело, а кроме того, Запад научился организовывать свой труд по эксплуатации третьего мира.

С. Л. Однако за несколько столетий социальных распрей капитализм настолько скомпрометировал себя, что от этого слова решили отказаться, заменив его термином «рыночная экономика». Но как эту систему ни называй, в ней все-таки есть что-то неискоренимо порочное. На Западе крушение СССР воспринято многими как доказательство моральной правоты капитализма. Я не согласен с этим. Пейдж Смит, американский историк, недавно ушедший из жизни, высказал иную точку зрения, которая кажется мне более правильной. Он не без горечи заметил, что жадность, видимо, является более мощным стимулом экономического развития, чем альтруизм.

Т. М. Только не в России. У нас открыли шлюзы для проявления этого инстинкта, и что же? Кроме растащиловки, ничего не получилось. Как после Великого поста люди иногда сверх меры объедаются за праздничным столом, так у нас сейчас после отмены былых запретов у некоторых проснулся зверский аппетит. Богатые готовы перестрелять друг друга, бедные ненавидят их, но пока терпят.

С. Л. Капитализм во всех странах работает против христианской идеи братства. Защищать его могут только бессердечные люди. В Америке богатых тоже не очень-то любят. Им завидуют, и у них нет настоящих друзей.

В Америке, с одной стороны, постоянно растет число миллионеров и миллиардеров, а с другой, людям приходится все больше и больше работать, чтобы только сохранить свою принадлежность к среднему классу. Когда я был ребенком, женщины, как правило, не работали; сейчас они, как правило, все работают. Жизнь постоянно дорожает: растут цены, налоги, растет стоимость медицинского обслуживания (что в высшей степени безнравственно), растут взносы в страховые и пенсионные фонды, выплаты по закладным, налоги на недвижимость, на землю – на все на свете. Раз попав в это беличье колесо, из него уже невозможно выбраться; включившись в эти крысиные гонки, невозможно повернуть назад. Американская семья, приобретая дом в рассрочку, выкупает его у банка не раньше чем через 30 – 40 лет, выплачивая в конце концов, вместе с процентами, его двойную стоимость. При этом над семьей все время витает страх: как бы не просрочить платежи, как бы не заболеть и не потерять работы. До тех пор пока не внесен последний взнос, дом принадлежит банку, который может отобрать его в любой момент.

Черта бедности в США составляет десять тысяч долларов в год, или 833 доллара в месяц. На эти деньги крайне сложно найти жилье. В маленьком городке где-нибудь в Канзасе скромную квартиру можно снять за 400 – 600 долларов в месяц. В Сан-Франциско очень дешевая квартира стоит 1500 долларов в месяц, в Нью-Йорке еще дороже.

Некоторые русские думают, будто финансовые аферы совершаются только в России. Какая наивность! В Америке мошенников предостаточно. Любая фирма, куда вы вложите деньги, может разориться или симулировать разорение. Вы, конечно, можете обратиться в суд, но, чтобы выиграть дело, надо нанять дорогого адвоката. Если нет денег на адвоката, в суд идти бесполезно. Иногда происходят такие случаи: компания увольняет служащего за две недели до того, как он достигнет пенсионного возраста, и тем самым избавляется от необходимости выплачивать ему пенсию. В этом случае также можно обратиться в суд, но опять-таки та же загвоздка с адвокатом. Обычно такие компании держат очень опытных, изворотливых юристов, которые защищают их интересы, так что шансов на успех у потерпевших очень мало. Юристов в Америке терпеть не могут; на них смотрят как на необходимое зло. Есть анекдот: на шоссе задавили в одном месте хорька, в другом юриста; перед трупом хорька были обнаружены следы торможения.

Серьезная болезнь может за короткий срок вымести все сбережения, которые человек скопил за всю свою жизнь. Система здравоохранения в Америке – одна из худших в мире. Ее никак не удается реформировать, так как могущественные силы постоянно проваливают в Конгрессе все проекты по ее улучшению. Врачи в США принадлежат к числу самых обеспеченных людей, и они делают все, чтобы сохранить свои доходы. Если вы обращаетесь в США за медицинской помощью, первый вопрос, который вам задают, это не «На что жалуетесь?», а «Кто будет платить?»

«Рыночная экономика» разъединяет и обособляет людей. Это проявляется, в частности, в том, что в Америке почти совершенно вывелся обычай занимать и давать в долг деньги даже между близкими друзьями и родственниками. Прежде чем попросить взаймы, даже у отца или брата, американец сто раз подумает. В России, насколько я заметил, люди помогают друг другу намного чаще и охотнее.

Необходимость постоянно думать о выживании делает людей примитивными и неинтересными. Недавно я услышал от одной москвички, вернувшейся из Штатов, такое нелестное мнение: «Американцы – это жвачные животные. Они работают, едят, смотрят телевизор, спят, работают, едят, смотрят телевизор, спят, работают и т. д.». Увы, это правда.

Т. М. У нас таких «жвачных животных» тоже хватает, а сейчас их число неудержимо растет.

С. Л. Да, но вы, в соответствии с вашей культурной традицией, называете таких людей мещанами и видите в них отклонение от нормы. А у нас они – норма, а все прочие, на них непохожие (и очень немногочисленные) – отклонение. Такого понятия, как «мещанство», у нас, по сути, нет вообще. Откуда ему взяться? Кто будет употреблять его? Сами «жвачные»? Разве что хиппи называют таких людей «квадратными». Но хиппи находятся на обочине нашей культуры. Вы думаете, почему я не могу долго оставаться дома? Я там задыхаюсь. Семья, принадлежащая к среднему классу, может иметь прекрасный дом с пятью-шестью ванными комнатами, три-четыре автомобиля, несколько телефонных номеров, книжные полки, к которым никто не подходит, кроме прислуги, вытирающей пыль, – а дальше-то что? Этим комфортом можно упиваться неделю, месяц, от силы год – а потом? Тупик. Я очень рад, что все больше и больше людей в России начинают понимать это. Три года назад, когда состоялась наша первая беседа, меня мало кто хотел здесь слушать. Когда я начинал говорить об истинном положении дел в Америке, люди перебивали меня, сердились, даже упрекали – вы не поверите – в том, что я лью воду на мельницу КГБ. Америку неимоверно идеализировали. Сейчас, к счастью, все изменилось, у людей открываются глаза. Многие побывали в США и вернулись разочарованными. Убедились во всем на собственном опыте. В России люди живут настоящей жизнью, страдают, думают о чем-то большем, чем деньги или карьера.

Хорошо, что на свете есть Россия.


Следующая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «ПУТЬ МАРФЫ ИЛИ ПУТЬ МАРИИ?» – журнал «Москва» №5, 1998.