Американские Размышлени  - сайт Стивена Лаперуза

Предыдущая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ» – журнал «Москва» №6, 1997.


Журнал «Москва» №5, 1998

Татьяна Морозова, Стивен Лаперуз

ПУТЬ МАРФЫ ИЛИ ПУТЬ МАРИИ?

Журнал «Москва» №5, 1998

Продолжаем публикацию диалогов литературоведа Татьяны Морозовой с американским философом и публицистом Стивеном Лаперузом. Первые два – «Миру не нужна вторая Америка» и «О свободе и воле» – были опубликованы в 1994 году, «Приключения демократии в Америке и в России» – в 1995-м (№ 7), «Индивидуализм и соборность» – в 1996-м (№ 9), «Богатство и бедность» – в 1997-м (№ 6).

Татьяна Морозова. Хочу напомнить вам, Стивен, один известный евангельский рассказ:

В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой; у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слова Его.
Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее
.

В 1915 году в Лондоне вышла книга Стивена Грэма «Путь Марфы и путь Марии». Грэм неоднократно бывал в России и хорошо узнал ее. В своей книге он стремился доказать, что Запад идет по пути Марфы, а Россия – по пути Марии. Вы эту точку зрения разделяете, не так ли?

Стивен Лаперуз. Разделяю полностью. И считаю, что главная причина непонимания Западом России, которое проявляется независимо от наличия или отсутствия «железного занавеса», причем проявляется столь часто и в таких широких масштабах, что его можно назвать фатальным, – эта причина коренится именно здесь. Запад и Россия – это не просто две разные, а фундаментально разные цивилизации. Западную я назвал бы цивилизацией «know-how», а для того чтобы охарактеризовать русскую, мне придется предложить новый термин: «know-why».

Понятие «know-how», или «ноу-хау» (буквально это означает «знаю как»), употребляется, когда речь идет о разного рода технологиях, используемых в производстве, бизнесе, политике, образовании и т. д. Запад продает свои «ноу-хау» во все страны мира. Сами по себе они полезны и эффективны, но беда в том, что они давно уже превратились у нас в самодовлеющую сверхценность, некое божество, узурпировавшее право определять цель и смысл нашего существования. Запад похож на корабль (не исключено, что это «Титаник»), который плывет неизвестно куда, каковой факт не только никого не интересует, но считается даже неприличным задавать бестактные вопросы по этому поводу. Главное, чтобы не качало и чтобы на палубе работала дискотека и разносили мороженое.

Россия же все никак не хочет удовлетвориться мороженым (и из-за этого частенько испытывает его дефицит). Она без конца спрашивает: куда мы плывем? не сбились ли с курса? для чего и зачем совершается наше плавание? Поэтому русскую цивилизацию, в противоположность западной, я называю цивилизацией «know-why» – «хочу знать зачем». Для России главное – цель путешествия, для Запада – комфорт путешественников.

Недавно мне попалась на глаза статья американского социолога Роберта Колса «Ценности, которыми живут американцы». Она настолько типична в своем роде, в таком концентрированном виде отражает особенности сегодняшнего американского мировосприятия и миропонимания, что я хочу остановиться на ней подробно. Автор статьи составил список из 13 главных ценностей, которыми определяется поведение американцев в личной и общественной жизни. Перечислю их в том порядке, в котором они представлены. Во-первых, это отрицание роли судьбы в жизни человека и уверенность в способности самому быть творцом своей судьбы и отвечать за нее.

Т. М. По-моему, тут нет ничего специфически американского. У нас детям внушается примерно то же самое: каждый человек – кузнец своего собственного счастья, за счастье надо бороться и т. д.

С. Л. Тем поразительнее, что, насколько я заметил, русские ссылаются на судьбу намного чаще американцев. «Чему быть, того не миновать» – есть такое, а? Или говорят: «Значит, судьба», «Значит, не судьба». На Западе русских принято считать фаталистами. Фатализмом даже объясняют храбрость русского солдата.

Т. М. Ну конечно: если какое-нибудь наше положительное качество невозможно отрицать, надо хотя бы объяснить его чем-нибудь сомнительным. Запад верен себе.

С. Л. Верна себе Марфа в оценке Марии. Что касается меня, то я считаю, что никакого фатализма у русских нет, а есть интуитивное чувство своей сопряженности с космосом, то есть «с мирами иными», если воспользоваться выражением Достоевского. Есть ощущение того, что не все начинается и не все кончается здесь, на Земле. У большинства американцев, даже если они регулярно ходят в церковь, этого ощущения нет. (Я имею в виду именно ощущение, а не какую-то умом воспринятую идею.) Поэтому американцы верят, что главное – это составить правильный бизнес-план своей жизни и четко его выполнять.

Продолжим рассмотрение списка американских ценностей. Вторым номером идет склонность к переменам, затем – умение дорожить временем, принцип равенства, индивидуализм, привычка во всем рассчитывать только на себя, вера в свободное предпринимательство и пользу конкуренции, ориентация не на прошлое или отдаленное будущее, а на сегодня и завтра, трудолюбие, простота в обращении, честность и откровенность, материализм и стремление к приобретению вещей. В этом перечне указано несколько неплохих качеств, но что меня поражает в нем – это полное отсутствие религиозных и высших нравственных ценностей. Даже демократия – этот основной продукт нашего идеологического экспорта – и та забыта. Автор статьи хвалит американцев за то, что при обсуждении общего проекта они прежде всего спрашивают: «Даст ли это прибыль? Окупятся ли расходы? Что я смогу получить за это?» – и не задают таких пустых вопросов, как: «Принесет ли это радость? Даст ли эстетическое наслаждение? Продвинет ли вперед процесс познания?»

Колс пишет: Американцы гордятся тем, что не имеют склонности к философствованию и теоретизированию. Если даже они признают, что у них есть какая-то философия, то это будет, скорее всего, философия прагматизма. Практичность заставляет американцев смотреть на одни профессии более благосклонно, чем на другие. Например, менеджмент и бизнес намного популярнее в США, чем философия или антропология; юриспруденция и медицина ценятся выше, чем искусство. За пределами США американцев считают материалистами в гораздо большей степени, чем они готовы признать себя сами. Американцы же просто склонны полагать, что вещи, которыми они владеют, – это законная плата за их целеустремленность и упорный труд, плата, которую могли бы получить и все остальные, если бы были так же трудолюбивы и предприимчивы, как американцы.

Статью увенчивает список вещей, которые принадлежат среднему американцу: видеокамеры, газонокосилки, компьютеры и прочее. Тоже своего рода «ценности, которыми живут американцы».

Не знаю, как на вас, Татьяна, а на меня эта самореклама американской Марфы производит удручающее впечатление. Способность «гордиться» своей неспособностью «философствовать и теоретизировать», то есть думать и размышлять, – качество более чем странное для существа, принадлежащего, казалось бы, к виду Homo sapiens, то есть к человеку разумному. Рудольф Штейнер писал, что человек, который занят только поддержанием на том или ином уровне своего физического существования и не использует дарованного ему Богом разума для высших видов духовной и интеллектуальной деятельности, – такой человек в своем развитии уступает даже утке, поскольку у той есть оправдание: она не в состоянии использовать то, чего у нее нет. Я склоняюсь к мысли, что если Западная Европа идет по пути Марфы, то Америка мчится по этой дороге, опережая всех.

Т. М. Боюсь, Стивен, что не смогу в полной мере разделить вашего негодования против Марфы. И не потому, что она мне нравится. Напротив, я ее, честно говоря, терпеть не могу. Но все-таки мне кажется, что она имеет такое же право на существование, как и Мария. Обществу нужны и те и другие. Нужен какой-то баланс. Что делал бы мир без Марфы с ее кастрюльками?

С. Л. Вы так рассуждаете потому, что, видимо, еще мало с ней сталкивались здесь, в России. Она рисуется вам в образе ограниченной, но безобидной домохозяйки. А я говорю о ней как о социальном явлении, не просто бытующем в обществе, но безраздельно подчиняющем его себе. Если бы вы пожили года два-три в Калифорнии, где таких, как она, 98 процентов и где поэтому вся жизнь организована в соответствии с ее вкусами и потребностями, – тогда вы заговорили бы по-иному.

В прошлом веке господство Марфы было у нас еще не таким всеобъемлющим, и наши великие философы не восхваляли ее, как это делается теперь, а подвергали уничтожающей критике. Вы ведь любите Торо, Татьяна?

Т. М. Да, конечно, это мой любимый американский философ. Если не считать Эмерсона, конечно.

С. Л. Представим себе, что он принимает участие в нашем разговоре. Вот что он писал в своем трактате «Жизнь без принципа»: Наш мир – это мир бизнеса. Какая в нем бесконечная суета!.. Нельзя купить чистую тетрадь, чтобы заносить туда мысли, – они обычно разлинованы для долларов и центов. Ирландец, увидевший, как я пишу что-то в блокноте, стоя в поле, решил, что я подсчитываю свой заработок. Если человека в младенчестве выбросили из окна, искалечив его на всю жизнь, если его до смерти напугали индейцы и он превратился в слабоумного, жалеют его больше всего потому, что теперь он не способен... вести бизнес. Думаю, на свете нет ничего (включая преступления) более чуждого и враждебного поэзии, философии, а в сущности, и самой жизни, чем этот безостановочный бизнес.

А вот что Торо писал о так называемом «образцовом» американском фермере: Я не чту ни его трудов, ни его фермы, где все имеет свою цену; он готов снести на рынок всю эту красоту, он готов снести туда и Бога, если за него что-нибудь дадут; да он и так ходит молиться именно на рынок; ничто на его ферме не растет бесплатно, поля его дают лишь один урожай, луга – одни цветы, деревья – одни плоды: доллары; он не любит красу своих плодов, они не созревают для него, пока не обращены в доллары. По мне, лучше бедность, заключающая в себе истинное богатство. Чем фермер беднее, тем я больше уважаю его и интересуюсь им.

Т. М. Жаль, что Торо не бывал в России. Он встретил бы здесь немало крестьян, которые пришлись бы ему по нраву. Таких, например, как тургеневский Калиныч. Но Калиныч, между прочим, дружил с Хорем.

С. Л. Но Хорь – это не Марфа в том смысле, в каком я о ней говорю. Он сам был привязан к Калинычу, слушал его рассказы, уважал за знание грамоты и даже пел под его балалайку. Марфа же явно считала Марию бездельницей.

Т. М. Здесь я с вами, пожалуй, согласна. Почему, в самом деле, Марфа побежала жаловаться на сестру Иисусу? Мало того, что сама не хотела Его слушать, так и Марию надо было увести. Будь ее воля, она и Самого Всевышнего отправила бы на кухню ножи точить.

С. Л. Фигурально выражаясь, она на Западе именно так и поступает. На днях я слушал передачу Би-би-си, посвященную взаимоотношениям Церкви и бизнеса. Собрались банкиры и бизнесмены разных вероисповеданий: протестанты, католики, иудаисты, буддисты и т. д. Все сошлись на том, что без Бога их дела никогда не могли бы идти столь успешно, и дружно благодарили Его за поддержку. Будто у Бога других забот нет, кроме как обеспечивать им бесперебойное поступление процентов по займам.

Т. М. Мы сейчас тоже движемся в этом направлении. Но случаются заминки. Так, у нас были попытки ввести в обиход западную формулу: «Частная собственность – священная и неприкосновенная». Даже в конституции хотели так записать. Но не вышло. «Неприкосновенная» – это еще туда-сюда. Но «священная» – этого русское сознание не вынесло. Додумались, в самом деле: свое барахло «священным» объявить. Это в стране, где Великую Отечественную войну священной называют.

С. Л. Вы, наверное, знаете, Татьяна, что когда Джефферсон в 1776 году составлял текст нашей Декларации независимости, он исходил из известного положения Джона Локка, гласящего, что человек наделен неотчуждаемыми правами на жизнь, свободу, здоровье и собственность. Но Джефферсон видоизменил эту формулировку, и теперь всему миру известны другие слова: Человек имеет право на жизнь, свободу и стремление к счастью.

Т. М. Да, Джефферсон заменил «собственность» «стремлением к счастью». За это в Америке одни называют его идеалистом, другие – лицемером, так как сам он был плантатором и владел рабами. Возможно, он был отчасти и тем, и другим. Ведь лицемерие может существовать только в обществе, имеющем какие-то идеалы, дань показного уважения к которым вынужден платить лицемер. В обществе циников лицемерие невозможно в принципе. Там слово не расходится с делом: неприглядны оба.

Франклин категорически выступал против внесения в американскую конституцию статей, обеспечивавших привилегии крупным собственникам. Он высказывал опасение, что это может отбить охоту к переезду в Америку у европейской бедноты, которая составляла основную массу переселенцев. Богатые люди в Америку не ехали, им и дома было хорошо, и эта особенность тогдашней социальной структуры американского общества не могла не повлиять и на Декларацию независимости, куда не было допущено упоминание о собственности, и на законодательство того времени.

Но дело ведь не в самих по себе богатстве или бедности. Надо обладать очень примитивным мышлением, чтобы считать, будто богатство – это зло, а бедность – добро (или наоборот). Свинья может быть и голодной, и сытой. Разве Мария не может быть состоятельной? Самый впечатляющий пример такого рода – Толстой. И наоборот, Марфа вполне может оказаться злой и завистливой нищенкой, которая ждет только случая, чтобы прибрать к рукам чужое богатство. Все дело только в том, как сам человек относится к богатству, к бедности, к собственности, власти и т. д., какое значение он им придает.

Америка на заре своего существования имела перед собой много разных возможностей развития. Она могла пойти и путем Марфы, и путем Марии. Вы цитировали Торо – это прекрасный пример того, как американская Мария пыталась вразумить американскую же Марфу. А не могли бы вы процитировать стихи, высеченные на пьедестале статуи Свободы? Не похоже, чтобы их сочинила Марфа.

С. Л. Я не помню их в точности, но могу передать смысл. Вы знаете, что статуя Свободы в Нью-Йорке как бы встречает приходящие из Европы и других частей света корабли с переселенцами. И вот Новый Свет обращается к старому со словами: Отдай мне своих измученных, своих бедных, своих загнанных, отдай злосчастный мусор с твоих берегов. Пришли своих бездомных, сорванных с места ураганом. Я поднимаю свой светильник у этих золотых дверей.

Т. М. Знаете, Стивен, когда я много лет назад прочла эти стихи впервые, у меня возникло ощущение, будто я улавливаю какую-то до боли знакомую ноту. Что-то слышалось родное в этой песне. Потом, когда я узнала, что автор стихов – Эмма Лазарус, родом из России, я поняла, в чем дело: наверняка автором были прочитаны в детстве и «Шинель», и «Бедные люди», и «Униженные и оскорбленные», и все это отразилось в стихах.

С. Л. Эти стихи были высечены на постаменте в 1903 году, шестнадцать лет спустя после смерти Эммы Лазарус. Должен вам сказать, что нынешнее поколение американцев порой позволяет себе комментировать их довольно иронически. Один мой близкий друг как-то сказал мне: «Ну чего ты, Стив, хочешь от Америки? Мы же собрали у себя «злосчастный мусор» со всего света».

Т. М. А он часом не русского происхождения, этот ваш приятель?

С. Л. Славянского. А как вы догадались? Он украинец.

Т. М. Тут и догадываться нечего. Очень уж привычная интонация: наши любят в таком духе проехаться по адресу своего горячо любимого отечества. Причем иногда они его действительно любят. Но не могут удержаться от искушения поиронизировать. Отчасти это потому, что мы терпеть не можем самодовольства – ни в себе, ни в других. Но иногда причина другая – заниженная самооценка.

С. Л. Да, это правда, это я заметил. Я иногда слушаю-слушаю своих знакомых в Москве, когда они в пух и прах изничтожают Россию, и думаю: «Неужели я среди них единственный русский патриот?»

Т. М. Не исключено. Это смотря какие знакомые.

С. Л. Татьяна, мне очень понравились ваши слова о том, что у Америки в начале пути был выбор: последовать либо за Марией, либо за Марфой. По-моему, чаша весов колебалась до конца прошлого столетия. Потом был сделан выбор в пользу Марфы. Несколько дней назад вы прочли мне обращение к американскому народу Льва Толстого в 1900 году. Оно произвело на меня очень большое впечатление. Может быть, вы процитируете его еще раз?

Т. М. Охотно. Вот оно: Если бы мне пришлось обратиться к американскому народу, то я постарался бы выразить ему мою благодарность за ту большую помощь, которую я получил от его писателей, процветавших в пятидесятых годах. Я бы упомянул Гаррисона, Паркера, Эмерсона, Балу и Торо, не как самых великих, но как тех, которые, я думаю, особенно повлияли на меня. Среди других имен назову: Чаннинга, Уитиера, Лоуэлла, Уолта Уитмена – блестящую плеяду, подобную которой редко можно найти во всемирной литературе.
И мне хотелось бы спросить американский народ, почему он не обращает больше внимания на эти голоса (которых вряд ли можно заменить голосами Гульда, Рокфеллера и Карнеджи) и почему он не продолжает того хорошего дела, которое столь успешно ими начато
.

С. Л. Татьяна, вам не кажется, что Россия сейчас тоже находится в аналогичном положении? Она много столетий твердо шла путем Марии, а сейчас остановилась на развилке и, похоже, сворачивает с дороги. Я это очень хорошо вижу и чувствую, так как впервые приехал в Москву в 1987 году и могу сравнивать, какие люди были тогда и какие стали теперь. В советские времена люди в подавляющем большинстве жили жизнью Марии.

Т. М. Теперь их за это «совками» называют.

С. Л. С кем бы я тогда ни разговаривал – с музыкантами или таксистами, – я чувствовал, что они проникнуты совершенно другими интересами, чем американцы: они говорили как о чем-то исключительно важном лично для себя о поэзии, о смысле жизни, почти все спрашивали меня, верю ли я в Бога. Я имел случай убедиться, что Достоевский не преувеличивал, когда писал в «Братьях Карамазовых»: Каждый русский человек – философ. О номенклатуре я ничего не хочу говорить, я ее не знаю.

Т. М. Номенклатура «омарфилась», если можно так выразиться, много-много лет назад и в конце восьмидесятых потянула за собой народ.

С. Л. К сожалению, народ часто пассивно следует за теми, кто стоит во главе. В Америке, во всяком случае, дело обстоит именно так. В 1929 году американский историк Джеймс Труслоу Адамс, которому принадлежит выражение «американская мечта», писал: В основе цивилизаций лежат идеи. Чтобы эти идеи могли воплощаться в жизнь, их должны придерживаться ведущие классы общества. Сделав класс бизнесменов ведущим и единственно руководящим классом, Америка поставила эксперимент по созданию цивилизации, покоящейся на идеях бизнесмена. Другие классы, занимающие подчиненное положение по отношению к классу бизнесменов, быстро приспосабливают к нему свою жизненную философию.

Увы, Татьяна, в Америке массы бездумно приспособились к тому, что шло сверху. Боюсь, что в России произойдет то же самое. Тем более что Россия, видимо, все-таки окончательно решила избрать Америку образцом для подражания. За два-три последних года внешний облик Москвы изменился до неузнаваемости. Я говорю не только о вывесках, не только о рекламе. Изменились глаза людей, их лица. В метро они читают дешевые книжонки бездарных американских писак (даже в самой Америке люди, читающие такую чепуху, никогда не делают этого публично, они прячут эти «шедевры» у себя в спальне, чтобы о них не подумали плохо).

Т. М. У нас, наоборот, люди гордятся тем, что могут наконец приобщиться таким способом к мировой цивилизации. Кончилась изоляция, в которой нас держала тоталитарная власть, ура! Мы теперь тоже можем узнать, в каком платье появилась Шарон Стоун на приеме в Голливуде и с кем она стояла в обнимку.

С. Л. Несколько раз, когда я пытался рассказать здесь некоторым своим знакомым о пустоте американской духовной жизни, я встречал полное непонимание. Мне возражали, что в России тоже всегда царила Алла Пугачева, а в Америке, кроме Майкла Джексона, есть множество прекрасных симфонических оркестров, и их намного больше, чем в России.

Т. М. Мне тоже часто приходится слышать возражения такого рода. Обычно говорят: в Америке, которую вы считаете «бездуховной», издается больше книг, чем у нас, там больше библиотек, чем у нас, больше музеев, картинных галерей – и все это содержится в образцовом состоянии, тогда как у нас все ветшает и приходит в негодность. И ведь это действительно так, Стивен! Книжные магазины в США просто фантастические, это правда.

С. Л. Чтобы ответить на это, я прочту вам письмо моего друга из Калифорнии, которое я получил как раз позавчера. Это тот самый украинец, о котором я уже упоминал. Он родился в Канаде, никогда не был в России, но, видимо, славянские гены что-то значат. Вот что он пишет: Целый час я, как обычно, сидя в книжном магазине, рылся в последних новинках. Под конец меня осенило: при всем изобилии книг, которые я перебираю, это похоже на пересаживание с места на место в пустом зале. Где цель всего этого? Это же просто еще один вид потребления в грандиозных масштабах. А что такое «употребить»? Это значит использовать, сжечь или присвоить таким образом, что ничего толком не остается. Вся эта постмодернистская капиталистическая индустрия «духовности» занята производством, погрузкой и расфасовкой «духа» как каких-нибудь коробок с овсяной кашей в супермаркете: тысяча и одна разновидность этой продукции должна быть съедена, переварена и забыта, а потом этот цикл повторяется снова и снова, означая не что иное, как потребление ради потребления. А может быть, и нечто худшее...

Я совершенно согласен со своим другом. Он бессознательно дает оценку цивилизации «know-how» с точки зрения цивилизации «know-why». Он спрашивает: «Где цель?»

В Америке может функционировать и процветать сколько угодно театров, библиотек, разного рода культурных учреждений – но все они играют в жизни нашего общества подсобную, периферийную, второстепенную роль, почти как гольф. Площадки для гольфа тоже ведь находятся в образцовом состоянии, и их очень много, но вы же не будете утверждать, что Америка живет гольфом. В Америке нет той настоятельной потребности в духовной деятельности, в культуре, которая пока еще есть в России. Нет этой русской жажды, самозабвенности. Когда я в первый раз попал на концерт в московской консерватории и ощутил, что зал слушает музыку буквально замерев, затаив дыхание, я спросил себя: «Где я? В концертном зале или на богослужении?»

Т. М. Мне как-то раз пришло в голову сравнение: Россия – это художник, Запад – буржуа. Это не значит, что у нас не было или нет буржуа (есть, и сколько угодно) или что на Западе исчезло искусство (оно там есть и будет всегда). Упрощать картину нет смысла. Но речь идет о доминанте, о магистральном направлении, о том, куда устремлена основная энергия нации.

С победой на Западе «рыночных отношений» роль искусства там стала неуклонно снижаться. Сейчас она достигла низшей точки, но симптомы этого начали проявляться гораздо раньше. Поэтому очень часто западные художники, писатели, философы обретали в России как бы вторую родину, где их любили и ценили намного больше, чем в их собственных странах.

С. Л. Абсолютно верно. К стыду своему, должен признаться, что неважно знаю литературу, в том числе и американскую. Когда я учился, у нас считалось, что литературой больше пристало заниматься девушкам, а не молодым людям. Видите, какие мы неандертальцы. Только в России я понял, как много из-за этого потерял. Вспоминаю один случай. Как-то раз меня спросили здесь в Москве, что я думаю о каком-то романе Джека Лондона. Я сказал, что никогда о нем не слышал. В ответ на это женщина, задавшая вопрос, укоризненно покачала головой и сказала: «Читать надо больше, Стивен, читать». Я был сражен.

Мне кажется, русские, общаясь с американцами, должны задавать им как можно больше вопросов, связанных с культурой, искусством, поэзией. Может быть, даже «проклятых вопросов» в духе Достоевского. Пусть американцы почувствуют всю глубину своего невежества.

Т. М. Но вы же сами говорили, что американцы «гордятся» своим нерасположением к философии и отвлеченным материям. Нет, их этим не проймешь.

С. Л. И все-таки я думаю, никому не понравится глупо выглядеть в глазах иностранцев. Вы должны чаще ставить американцев в тупик. Может быть, это поможет им начать переоценку своих «американских ценностей» или хотя бы понять, что эти «ценности» вовсе не так совершенны, чтобы навязывать их другим странам.

Т. М. То есть пора Марии поставить на место зарвавшуюся Марфу, так я вас понимаю?

С. Л. Пора Марфе отрешиться от своей провинциальной уверенности в том, что она – образец, на который должны равняться другие. Сама она этого сделать не в состоянии, она не может взглянуть на себя со стороны, она замкнута внутри своей цивилизации. Ей надо помочь.

В прошлом веке американцы, отправляясь в путешествие за границу, хотя бы понимали, что их ожидает встреча с иными культурами, которые им надо для себя открыть, изучить, а порой и признать их превосходство. Сейчас такое понимание полностью утрачено.

Т. М. Действительно, американцы когда-то видели в Европе воплощение Культуры с большой буквы. Американские писатели, художники стремились туда, как в Мекку. Многие навсегда уезжали из Америки, становились экспатриантами, умирали вдали от родины: Генри Джеймс, Гертруда Стайн, Т. С. Элиот, Эзра Паунд, Эрнест Хемингуэй, Ричард Райт, Джеймс Болдуин и множество других. Все-таки в Европе «цивилизация бизнесмена», как ее называл Дж. Т. Адамс, долго встречала сопротивление тысячелетних исторических и культурных традиций, которых была лишена Америка. Поэтому до поры до времени американский художник мог найти выход в экс-патриантстве. Например, Хемингуэй писал: Америка была хорошая страна, а мы превратили ее черт знает во что, и я-то уж поеду в другое место. А Генри Джеймс так объяснял причины своей ссоры с родной землей: Делать так много денег, что теряется интерес ко всему другому, – это, по моему мнению, ведущий принцип американской жизни. А если вы не занимаетесь наживой или наживаете так мало, что это не идет в счет, если вас интересует совсем другое, то вы в конце концов открываете истину: Америка – неподходящее для вас место.

Однако в последние десятилетия экспатриантская традиция в американской культуре практически сошла на нет. Западная Европа настолько американизировалась, что потеряла свою притягательную силу для американских писателей, художников, поэтов.

С. Л. Это действительно так, Татьяна. В Западной Европе только музеи и старая архитектура могут заставить забыть об Америке. А дух, нравы, вкусы, повседневная жизнь – все слишком близко напоминает о ней. Французы на словах ведут борьбу с американизацией своей культуры, всячески стараются продемонстрировать свою неприязнь к американцам, а сами в то же время следуют нашей вульгарной моде, смотрят наши низкопробные фильмы, слушают наш примитивный рок, водят своих детей развлекаться в Диснейленд. У меня были одно время какие-то иллюзии относительно Германии, но оказалось, что и там Кант и Бетховен пали под натиском Мадонны и Чака Норриса.

Т. М. А что, если и у нас Мария послушается Марфы и пойдет за ней на кухню делать «биг мак»? Это вполне реальная перспектива. Когда я читаю сейчас, как понималась у нас дилемма «Россия и Запад» шесть-семь десятилетий тому назад, как остро ощущали, например, Блок, Цветаева, Есенин, Маяковский свою враждебность тому, что называлось в те годы «мировым мещанством», мне кажется, что тогдашняя их непримиримость для нас, с нашей гибкой приспособляемостью, уже абсолютно невозможна.

Цветаева: «Есть такая страна – Бог, Россия граничит с ней», так сказал Рильке... С этой страной Бог – Россия по сей день граничит. Природная граница, которой не сместят политики, ибо означена не церквами. Не только сейчас, после всего свершившегося, Россия для всего, что не, – Россия всегда была тем светом, с белыми медведями или большевиками, все равно – тем. Некой угрозой спасения – душ – через гибель тел... Россия никогда не была страной земной карты... На эту Россию ставка поэтов. На Россию – всю, на Россию – всегда.

Есенин (из Нью-Йорка): Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно... И правда, на кой черт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют. Совершенно лишняя штука... Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь.

Маяковский о Европе: Каждый из граждан смердит покоем, жратвой, валютцей; обращаясь к американцам: В лицо вам, толще свиных причуд, круглей ресторанных блюд, из нищей нашей земли кричу: «Я землю эту люблю! Можно забыть, где и когда пузы растил и зобы, но землю, с которой вдвоем голодал, нельзя никогда забыть».

Вот что важно: в политическом отношении эти поэты отстояли друг от друга – дальше некуда, а как дошло дело до главного – все заодно. Кто напишет так сейчас? Нет, для нас, теперешних, этот уровень недосягаем. Значит, время в России работает на Марфу.

С. Л. Может быть. Тем не менее расскажу вам один эпизод. Прошлым летом в Алабаме я обедал как-то в доме своих друзей, принадлежащих к так называемому «верхне-среднему классу». По телевизору шла передача с космической станции «Мир», где в то время были неполадки. Космонавту задали вопрос: «Нам стало известно, что у вас ухудшилось качество пищи. Правда ли это?» Тот ответил: «Важно не что ты ешь, а с кем» – и показал на своих товарищей. Я вспомнил слова Достоевского и подумал: «Каждый русский космонавт – философ». Потом посмотрел на стол и на тех, с кем я обедал. Стол ломился от еды. Говорить было не о чем. Я понял: пора в Москву.