Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Предыдущая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «МИРУ НЕ НУЖНА ВТОРАЯ АМЕРИКА» – журнал «Москва» №9, 1994.


Журнал «Москва» №11, 1994

Татьяна Морозова, Стивен Лаперуз

О СВОБОДЕ И ВОЛЕ. РУССКО-АМЕРИКАНСКИЙ ДИАЛОГ

Журнал «Москва» №11, 1994

В девятом номере «Москвы» была опубликована беседа Т. Морозовой с американским философом и публицистом Стивеном Лаперузом «Миру не нужна вторая Америка». Беседа стала началом совместной работы авторов над книгой «Третий Рим и Новый Ханаан» (так называли Америку первые поселенцы, мечтавшие создать в Новом Свете общество справедливости). Авторы решили провести сопоставительное исследование русского и американского национального сознания, национальных доминант, проявляемых в истории, культуре, литературе, философии, политике, экономике, социальном развитии и повседневной жизни двух народов.
Это исследование в форме диалогов (один из них мы предлагаем сегодня читателям) поможет, по мысли собеседников, углублению национального самопознания Америки и России через познание друг друга.

Т. М. В нашей предыдущем беседе, Стивен, вы высказали такую мысль: многочисленные «эксперты по русским делам» типа Бжезинского, формирующие общественное мнение на Западе, изучают русскую культуру и русскую ментальность с одной-единственной целью: научиться этой ментальностью манипулировать. Увы, приходится признать, что это им очень часто удается. Они, например, блестяще преуспели в том, чтобы внушить многим нашим согражданам комплекс неполноценности. Как это у них получается? А нет ничего проще. Достаточно воспользоваться такими нашими национальными качествами, как нравственный максимализм, отсутствие самомнения и – как следствие – чрезмерное увлечение национальной самокритикой. Я преклоняюсь перед таким качеством нашего народа, как христианское смирение, но мне кажется, у нас с ним явный перебор. Как вы считаете, Стивен, в чем состоит различие между христианским смирением и комплексом неполноценности?

C. Л. Надо подумать. Так сразу не скажешь. Внешние проявления часто очень похожи.

Т. М. По-моему, различие вот в чем. За христианским смирением стоит внутреннее достоинство и потому сила. И все это сразу видят и чувствуют. Образец смирения показал Христос во время тайной вечери, когда он мыл ноги Своим ученикам. Или пример из литературы: князь Мышкин не ответил на пощечину Гане Иволгину. Так этот Ганя потом чуть ли не на коленках к нему приполз прощенья просить. Потому что князь Мышкин преподал ему нравственный урок. Таково христианское смирение. Его антипод – чванство. Комплекс же неполноценности связан с утратой чувства собственного достоинства, веры в свои силы. Его антипод – самоуважение.

Нашим недоброжелателям очень хотелось бы довести наше национальное самоуважение до нуля и тем самым с нами покончить. Ведь человека, потерявшего самоуважение, можно в порошок растереть – он и слова не скажет. Поэтому комплекс неполноценности вбивается нам в голову прямо-таки кувалдой. Ежедневно, ежечасно. Достаточно телевизор включить или почитать известного рода прессу. Даже такое, например, событие, как юбилей высадки ваших астронавтов на Луну, использовалось для того, чтобы доказать: американцы молодцы, а мы никто.

С. Л. Этого не может быть.

Т. М. Это вы по себе судите. В Америке, конечно, такого быть не может. А у нас – пожалуйста. Хотите, принесу вам номера некоторых газет со статьями на эту тему? Убедитесь сами.

Очень благодатные возможности для вколачивания в наше сознание комплекса неполноценности предоставляет тема «Россия и свобода». Чего только мы не наслушались за последний десяток лет. Например: Душа России – вечная раба или что-то такое в этом роде. А вы восхищаетесь русской душой. Это же рассадник рабства, с западнической точки зрения.

Мне кажется, впрочем, что это обобщенная точка зрения Запада, и наши западники ее прилежно воспроизводят. Ибо они, кроме имитации и повторения, ни на что не способны. Вы что-нибудь там у себя пробормочете спросонок, а они потом это лет сто с благоговением твердят. Так у нас с марксизмом, например, получилось. Теперь с рынком то же самое. Я думаю, что классический, законченный вид рабства, интеллектуального и духовного, демонстрируют именно наши западники. При этом они почему-то считают себя свободными, а всех несогласных зовут рабами. Чернышевский, например, очень на соотечественников сердился: В России сверху донизу – все рабы. Почему он так говорил? Потому что он звал Русь к топору, а она его тогда не слушалась и за топор не бралась. Зато сразу же после революции были составлены буквари, где вместо «мама мыла раму» большевики, освободившие Россию от гнета царизма, написали: Мы не рабы, рабы не мы. То же самое сейчас: новые властители объясняют нам неустанно, что они, оказывается, освободили нас от «коммунистического рабства». Механика здесь простая: подчинись мне, и я милостиво произведу тебя в «свободные», не хочешь мне подчиняться – значит, ты раб. Наши простодушные сограждане этой механики не замечают и всерьез обижаются на демагогов. А вот почему Запад скорбит о нашем рабстве – это другой вопрос. Я думаю причина здесь та, что у вас и у нас – разные концепции свободы. Давайте обсудим их. Вы представите американскую, а я русскую.

C. Л. Хорошо. Но хочу предупредить заранее: я не являюсь апологетом той концепции свободы, которая утвердилась в Америке после завоевания ею независимости в конце ХVIII века. Я считаю, что она не соответствует современному состоянию общества. Своему монологу я хотел бы предпослать заглавие и эпиграф:

Проблема свободы и нравственности в США

Об утраченном духовном космосе совести

Человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное.

Ф. М. Достоевский

Достоевский утверждал, что русские обладают особым даром отзывчивости и понимания по отношению к разным народам, населяющим Европу. Однако – то ли вследствие долгих лет все искажающей советской пропаганды, то ли вследствие реакции на нее, приведшей к немыслимой идеализации Америки, то ли из-за того, что так много несхожего в наших исторических судьбах, культурах и характерах, – очень немногие русские, за исключением, может быть, тех, кто долго жил в Соединенных Штатах или предпринимал серьезные усилия для их изучения, имеют адекватное, соответствующее реальности представление о сути американской жизни (это последнее наблюдение, впрочем, в равной степени может быть отнесено и к американцам в том, что касается их понимания России). Поэтому я не без волнения и беспокойства предлагаю вниманию читателей эти краткие заметки о проблеме свободы и нравственности в Америке – проблеме чрезвычайно важной, глубокой, имеющей принципиальный характер. Подвергнуть Америку осуждению нетрудно, но я хотел бы, чтобы русская читающая публика, известная своей теплотой, взглянула на проблемы Америки с пониманием, ибо все мы принадлежим к единому роду человеческому и когда-нибудь сходные с нашими проблемы начнут вставать и перед Россией по мере того, как будет отодвигаться в прошлое советский период ее истории и она все теснее будет соприкасаться с миром.

* * *
Свобода, судя по всему, превратилась в современном обществе в имманентное понятие, заменяющее человеку чувство осмысленности жизни и ощущение причастности к космосу. Экономическая, политическая, интеллектуальная, религиозная, культурная, нравственная – каких только свобод нет в Америке, собравшей со всего света представителей чуть ли не всех наций, профессий и культур. В каком-то смысле Америка представляет собой особым образом организованное (или дезорганизованное) человечество.

Бог (этим словом в наше время оперируют с чрезвычайной легкостью и свободой), видимо, в наибольшей степени отвечает представлению о «свободном существе», которое может составить себе наше воображение: всезнающий, всемогущий и т. д. Но реальные условия человеческого существования накладывают неизбежные ограничения на идеальное понятие свободы. Это ограничения физические, социальные, юридические, политические, психологические, связанные с традициями и обычаями и т. д. Я хотел бы остановиться на ограничениях духовного и нравственного порядка. Великий «поэт свободы» Фридрих Шиллер, наблюдая за развитием событий в ходе Французской революции, писал в июле 1793 года: Политическая и общественная свобода отныне и навсегда стала самой священной из всех ценностей, самой достойной из всех целей, средоточием всей культуры – однако это благородное архитектурное сооружение может быть возведено лишь на твердом фундаменте облагороженного характера, и поэтому необходимо сначала подготовить граждан к принятию конституции и лишь затем предоставлять ее им.

Истоки и историческое развитие идеи свободы в Северной Америке могут интерпретироваться по-разному, однако очевидно, что решающий шаг был сделан в связи с провозглашением независимости в 1776 году (конституция была принята в 1789-м). Хотя многие европейские колонисты искали в Америке религиозной независимости (от господствующих церквей и конфессий) и религиозной свободы (возможности жить исключительно в соответствии со своими доктринами), Декларация независимости и Конституция США имели своей целью обеспечить политическую независимость и свободу бывшей британской колонии. Тогдашняя Америка, населенная в основном людьми, прибывшими в Новый Свет в поисках религиозной свободы, установила у себя внерелигиозный политический строй, который один только мог объединить представителей множества религиозных конфессий (в те времена преимущественно христианских).

В нашу сверхплюралистическую эпоху, с ее ростом транснациональной экономики и глобальным взаимодействием социальных, политических, культурных, религиозных и прочих идей, часто упускается из вида, что американская Конституция создавалась в обществе, где наличие всеми разделявшихся нравственных и религиозных принципов представлялось чем-то само собой разумеющимся. Джон Адамс, который сыграл важную роль в деле становления американской государственности, выделил эти «Общие Принципы» христианской веры, которые поддерживались всеми христианами, независимо от их принадлежности к той или иной церкви. Находясь на посту президента США (он был вторым президентом после Вашингтона), Адамс писал: Наше правительство не наделено такой властью, которая могла бы справиться с игрой человеческих страстей, не обузданных религией и моралью. Наша Конституция составлена для людей нравственных и религиозных и совершенно непригодна для управления какими-либо иными. Большинство отцов-основателей США было «более или менее ортодоксальными христианами», как пишет известный американский историк старшего поколения Пейдж Смит в своей книге «Выше капитализма». Каким бы «просвещенным» и «рациональным» ни было для многих из них христианство, жизнь тогдашней Америки в целом была пронизана этосом и моралью христианства. Значение этого обстоятельства нельзя недооценивать, хотя в нашем интеллектуальном, секуляризированном мире, где преобладают агностицизм и скептицизм, это делается и будет делаться постоянно. Необходимо еще раз подчеркнуть ясно и недвусмысленно: Конституция США, явившаяся социальным, политическим и юридическим фундаментом американского государства, зиждилась на значительно более глубоких, основополагающих принципах религии и нравственности, общепринятых в американском обществе того времени. Таким образом, нынешний секуляризированный общественно-политический строй США базируется на основании, некогда проникнутом трансцендентальными духовными ценностями. Выветривание этих последних сделает американскую Конституцию «непригодной» для поддержания национально-государственного организма.

* * *
Отцы-основатели США, в том числе Томас Джефферсон и Джон Адамс, о которых пойдет речь ниже, жили «по другую сторону времени», когда еще не было ни Дарвина, ни Маркса, ни Конта, ни Ланге, ни Бокля. Нравственная жизнь, основанная на религии, истоки которой исторически восходили к духовному началу, еще не иссякла в материализме, который оказал воздействие на все аспекты культурной и интеллектуальной жизни во второй половине XIX столетия. Отцы-основатели могли быть деистами, исповедовавшими разумное христианство, могли выказывать большой интерес к «натуральной философии», то есть науке, но они определенно не были ни атеистами, ни материалистами, ни скептиками, ни равнодушными агностиками.

История и современное состояние общества показали, что наличие «нравственных и религиозных людей» не может считаться чем-то само собой разумеющимся, а Конституция США действительно «непригодна для управления людьми иными». Год назад, в ноябре 1993 года, Президент США (который является верующим христианином-баптистом) заявил однозначно, что если Америка не преодолеет свой социальный, моральный и духовный кризис, правительство ничего не сможет сделать, несмотря на все свои деньги, бюрократию, власть, социальные программы и т. д. Секуляризация культуры и мысли, научный скептицизм относительно религиозных верований и духовных реальностей, дарвинизм, агностицизм, общество потребления, «смерть Бога» – все это привело к омертвению и разложению религиозной жизни.

Было бы любопытно провести в США общенациональное голосование по вопросу о природе человека: думают ли американцы, что человек есть Божье творение, унаследовавшее черты ангела, или же они считают, что это обезьяна, появившаяся на Земле вследствие комбинации случайностей? И второй вопрос: в расчете на кого из этих двух существ должны составляться законы? Мне кажется, большинство присоединилось бы к «ангельской» партии, но в то же время многие высказались бы в пользу законов, рассчитанных на «обезьяну». Если же говорить серьезно, в умах американцев смешаны религиозное и биологическое представления о человеке, вследствие чего люди все меньше и меньше склонны ограничивать для себя свободу действий соображениями духовного и морального порядка.

Политика в США никак не связана с космософией и духовной антропологией. Впрочем, своего рода встреча «конкретной политики» с вечностью происходит у нас, когда Президент США, вступая в должность, приносит присягу на Библии, восклицая: «Да поможет мне Бог» (в которого он то ли верит, то ли нет). Это дань исторической традиции, которая когда-то ставила политику в зависимость от духовного начала. Нынешнее агрессивное стремление окончательно ликвидировать какую бы то ни было связь между церковью и государством, возможно, приведет через некоторое время к тому, что Библия будет устранена из церемонии. А может быть, во имя соблюдения прав религиозных меньшинств она будет заменена или дополнена Кораном, Ведами, священными текстами шинтоистов... В Америке, где нашли прибежище едва ли не все конфессии и религиозные секты, существующие под солнцем, невозможно выработать «Общие принципы», подобные тем, что составил когда-то Адамс, которые устроили бы всех. Трудно сказать, достигла ли у нас эта Вавилонская башня своей предельной высоты, но Калифорния, во всяком случае, являет собой впечатляющий пример столпотворения. Тем не менее, американский народ все-таки имеет какую-то общую космологию, какое-то подобие национальной «Американской Веры».

Мы считаем самоочевидными следующие истины: все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относятся право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Эти слова, написанные Томасом Джефферсоном и составившие преамбулу к американской Декларации независимости, хорошо известны и ежедневно повторяются не только в Америке, по и повсюду в мире, выражая идеи и идеалы тех, кто ведет борьбу за политические и социальные преобразования. Однако мало кто задумывается над тем, в каком социальном и духовном контексте были впервые высказаны эти идеи.

Джефферсон, выросший в религиозной семье, радикально изменил свои взгляды еще на студенческой скамье и до конца жизни придерживался деистических воззрений. Он отверг всю мистическую, духовную сторону христианства, а его учителями в нравственной области стали античные моралисты (Сенека, Эпиктет). Позже он пришел к выводу, что учение Иисуса Христа превосходит все существующие нравственные системы. Для Джефферсона человек был высочайшим созданием природы, венчающим «Великую Цель Бытия». Джефферсон отвергал идеи духовного космоса как непознаваемые, называл их «туманными мистификациями», с помощью которых, как он считал, священники держали в своей власти наивных, доверчивых прихожан. Человек, в его представлении, был создан для «жизни, свободы и стремления к счастью» в этом мире. Притом – что очень важно – Джефферсон верил, что человек изначально добр. Ему казалось, что стоит только людям освободиться от тирании королей и священнослужителей, от религиозных предрассудков и нездоровых условий жизни в больших городах, как они тут же обратят свои сердца к добру, альтруизму, благородным свершениям и пр. «Ярчайшим бриллиантом», украшающим человека, Джефферсон считал «нравственное чувство» – так, в соответствии с идеями Шефтсберри, он предпочитал называть совесть. К Джефферсону вполне можно было бы отнести упрек, обращенный Великим Инквизитором к Христу: Ты судил о людях слишком высоко. Впрочем, Джефферсон снисходил до признания того, что в дополнение к хорошему воспитанию, справедливым законам и нравственным примерам людям не повредит и угроза Божьего суда. Вся эта система взглядов, возможно, оправдывала себя в деистическом космосе, но что сталось с «ярчайшим бриллиантом» после «смерти Бога»?

* * *
О русской концепции свободы я получил, как мне кажется, некоторое представление, читая «Братьев Карамазовых», где этой темы касается старец Зосима. Он также говорил о равенстве людей, об их жизни, свободе и стремлении к счастью. Но он при этом полностью принимал тот духовный космос, который отвергал Джефферсон. Если воспользоваться определением Ивана Карамазова, можно сказать, что Джефферсон обладал «эвклидовым» умом. Он не увидел бы в жизни монахов Оптиной пустыни ничего, кроме «суеверия» и соллипсизма. Зосима же рассматривал человека под знаком вечности. Для него человек был не просто земным существом, а образом и подобием Божиим. Христос же был не просто выдающимся учителем нравственности, соперником Эпиктета, а недосягаемым образцом духовного совершенства для человечества. Равенство, жизнь, свобода и счастье рассматривались Зосимой лишь при условии принадлежности человека к «мирам иным», к духовному космосу. В этом свете решалась им и проблема свободы и нравственности человека как существа, находящегося, по словам Дмитрия Карамазова, где-то посредине между ангелом и насекомым.

В беседах и поучениях Зосимы содержатся провидческие картины нынешнего состояния общества: Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай», – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу... Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такой необходимостью...

Это прекрасное описание «общества потребления» – достаточно лишь заменить «выезды» и «экипажи» «мерседесами» и «BMW». Замечу, что наши отцы-основатели были обеспокоены той же «проблемой роскоши», что и Зосима. Хочу еще раз предложить выдержку из книги Пейджа Смита «Выше капитализма»: Неужели нельзя было предвидеть, что нация, обретшая свободу и усвоившая принципы демократии, будет процветать, что процветание породит роскошь, что с роскошью явится класс людей богатых и развращенных, лишенных гражданских доблестей и христианского аскетизма, а вместе с ним появится и класс обездоленных и эксплуатируемых, который рано или поздно восстанет, охваченный революционным негодованием? Многие из отцов-основателей, размышляя над «проблемой роскоши», чувствовали, что несмотря на все меры предосторожности, предусмотренные Конституцией и направленные на то, чтобы не допустить злоупотребления властью, конечный успех дела будет зависеть от характера народа. Если люди в массе своей станут жадными и эгоистичными, республика деградирует и падет. Но отцы-основатели не могли, в отличие от Зосимы, рассматривать эту проблему с точки зрения «миров иных». Перед ними стояли практические задачи и на них лежала ответственность за их решение в этом мире.

Из всех высказанных Зосимой идей американцам труднее всего понять идею духовной свободы. Они тут же зададут типично американский вопрос: «А как можно будет действовать, что можно будет делать, располагая духовной свободой?» В сущности, это вопрос людей, привыкших к свободе земной и впервые сталкивающихся с представлением о свободе иного порядка. Оценить духовную свободу по достоинству могли бы пуритане, но вряд ли она придется по вкусу современному жителю Калифорнии, который нацелен на самореализацию «здесь и сейчас», в этом мире, в этой жизни.

С точки зрения Зосимы, этот мир, с его справедливостью и несправедливостью, нравственностью и безнравственностью, греховностью и чистотой, мог быть понят и принят только при условии его соотнесенности с «мирами иными». Но, как и в случае с Джефферсоном, конечный для Зосимы вопрос, в который все упирается, – это вопрос совести. Здесь для них обоих кроется решение проблемы нравственности. Для обоих совесть – это лучшее, что есть в человеке.

Однако джефферсоновское представление о совести ограничено его сугубо земным, посюсторонним характером, отрицанием духовного космоса, из которого она естественным образом произрастает у Зосимы. Поэтому джефферсоновская идея свободы, несмотря на то огромное влияние, которое она оказала на политическую, интеллектуальную и культурную историю Америки, не может быть принята в качестве конечной онтологической и антропологической истины. Фатальный недостаток джефферсоновских идей вообще – их недостаточная глубина. Чтобы по-настоящему разобраться в нынешней исторической ситуации, нужны идеи намного более глубокие. О человек, познай самого себя! – такая надпись украшала храм в Дельфах. Человеку и человечеству, чтобы познать себя, необходимо обратиться к «конечным», основополагающим идеям нашей духовной антропографии (я счел необходимым создать этот термин, чтобы выразить идею «биографии человечества»). Достаточно прочесть хотя бы один только номер какой-нибудь газеты с сообщениями о событиях, происходящих в мире, чтобы лишний раз убедиться: осознать смысл этих событий, понять, почему они происходят (а многие из них чудовищны), совершенно невозможно, если руководствоваться идеями Джефферсона, его упованиями на «нравственное чувство», его представлениями о природе человека. В сущности, Джефферсон отверг – хотя немногие это понимают – ряд глубочайших идей о человеке и космосе, содержащихся в западной антропографии. Поэтому взгляды Джефферсона на природу человека, его космология, его какология (понимание проблемы зла) слишком поверхностны, чтобы объяснить человека самому себе или помочь нам понять наше нынешнее положение.

Джефферсон стоял у истоков американской свободы, и все недостатки его философии проявились в его концепции свободы. Беспримерная свобода, предоставленная ныне американцам, имеет тенденцию к превращению в земную, секуляризованную, социальную свободу, лишенную космоса смысла. Это состояние, называемое свободой, может быть с таким же успехом названо беспорядком, неустройством, неопределенностью, потерянностью. Американский ум невосприимчив к той сосредоточенности на «мирах иных», к которой призывал Зосима. Тем не менее проблема, которая стоит сейчас перед Америкой, – это обретение свободы в духовном космосе совести.

Т. М. Проблема, которая стоит сейчас перед Россией, – быть или не быть. И одна из причин, по которой мы с этой проблемой столь катастрофически, столь неожиданно столкнулись, заключается в том, что наши лидеры, начиная с Горбачева, принялись слепо копировать и насаждать у нас в стране ту самую джефферсоновскую концепцию свободы и основанную на ней модель политического устройства, которые, как вы сейчас убедительно, по-моему, продемонстрировали, уже перестали соответствовать потребностям общества даже в самой Америке.

Я полностью согласна с вами в том, что нельзя понятие свободы отрывать от понятий совести и нравственности. Свобода, лишенная совести, есть зло. Самый свободный человек должен быть рабом своей совести. Русская пословица говорит: «Не так живи, как хочется, а как Бог велит». Есть еще одна пословица: «Вольному воля, спасенному рай». Это значит, что для русского сознания свобода, при всей ее ценности, все-таки не является абсолютной сверхценностью, выше которой ничего нет. Бог – выше, совесть – выше, спасение души – выше. Миф о «русском рабстве» или «парадигме российской несвободы» был создан теми, кто не в состоянии понять этой нашей иерархии ценностей, теми, для кого и Бог, и совесть, и спасение – пустые звуки.

Что происходит в России сейчас? Очередная, как считают некоторые, демонстрация устойчивости «парадигмы несвободы»? Часто можно услышать: «Россия и свобода – две вещи несовместные» (чему здесь отводится роль воплощения гения, чему – злодейства, каждый решает по-своему, в соответствии со своими пристрастиями). Или еще такое говорят: «Демократия в Америке – это демократия. Демократия в России – это холера».

C. Л. Демократия в Америке – это СПИД.

Т. М. СПИД у нас тоже есть. СПИД нам подарил Запад, холеру – Восток. Мы же Евразия, объединяем два континента. Поэтому у нас – «спилера». Или «холепид». Вы, Стивен, в своем монологе подробно обрисовали процесс девальвации идеи свободы в Америке, приведший к тому, что синонимом американской демократии стал, как вы говорите, СПИД. Вы совершенно справедливо, по-моему, связываете этот процесс с угасанием и выветриванием из национальной жизни Америки религиозного начала.

Эти ваши размышления имеют самое прямое отношение к нынешней ситуации в России, к тому, что синонимом российской демократии стала холера. Вот вы процитировали Джона Адамса, утверждавшего, что американская Конституция написана в расчете на народ, твердо придерживающийся религиозных и нравственных принципов, и непригодна для управления каким-либо иным народом. Замечательные слова! Они показывают, что американские законодатели, во-первых, ясно и четко понимали, что любая политическая система создается «под народ». Во-вторых, свой народ они знали. И уважали. В-третьих, они сознавали, что религия и нравственность первичны, а политика – вторична. Наконец, хочу напомнить, что американская Конституция (текст довольно краткий, между прочим) создавалась более десяти лет.

Сравним все это с «демократизацией» у нас. Началось все с комплиментов по адресу народа: совки, рабы, лентяи, пьяницы, иждивенцы, стадо, быдло, как работаем, так и живем. Следующий шаг: а дадим-ка мы этим недотыкомкам демократию. Мы ужас какие умные, но, поскольку своего ничего придумать не можем, спишем у американцев. Это быстрее, чем десяток лет голову ломать. Списали. Смотрят – все вразнос пошло. Кто виноват? Да народ же, разумеется. Ведь стадо, быдло и т. д. И вывод: свобода России противопоказана.

Еще одно очень важное обстоятельство. Американская Конституция предназначалась для народа, глубоко религиозного. У нас же попытка пересадить к нам американскую модель демократии осуществлялась параллельно с крестовым походом против господствовавшей идеологии. Хорошая была идеология или плохая – не в этом дело. Важно, что она худо-бедно какие-то нормы поведения все же поддерживала. Если же учесть, что десятилетия атеизма религиозную мораль уничтожили почти до конца, то падение идеологии означало крах всяких нравственных норм вообще. Образовался полный моральный вакуум. И в этот вакуум были брошены ободряющие слова: «Все, что не запрещено, то разрешено».

Вы напомнили о надписи в дельфийском храме: Человек, познай самого себя. Мне кажется, нам сейчас на каждом подъезде надо повесить плакат: «Россия, познай сама себя». Именно сама. Ибо это серьезное дело нельзя поручать никому. Что доказывает случай с Рейганом. Рейган как-то решил всех удивить своими познаниями в лингвистике и объявил на весь мир, что в русском языке отсутствует слово «свобода».

C. Л. Да это он не сам придумал. Ему кто-то это написал. Он же актер, Татьяна. Он сам для себя ни одной речи не составил. Читать, правда, он умеет. Он был точь-в-точь как Брежнев. Я не могу понять, для чего мы в Америке держим таких президентов. Это кукла, которую показывают народу.

Т. М. Стивен, я знаю, что у вас на Рейгана зуб. Вы как-то говорили, что из-за этой рейганомики понесли финансовые потери.

Впрочем, дело ведь не в Рейгане. Он только аккумулировал предубеждения Запада относительно России. Поэтому я намереваюсь довести до сведения наших будущих американских читателей, что лингвистическая ситуация в русском и английском языках прямо противоположна той, о которой сообщил Рейган: это в английском языке нет слова, с помощью которого можно было бы передать значение русского слова «воля». Из-за этого возникают трудности у переводчиков. Так Георгий Владимов сетовал: «Протасов в «Живом трупе» у Толстого говорит: Это больше, чем свобода, это – воля! – но как растолковать англичанину, что одна «freedom» (или пусть «liberty») больше другой «freedom»? Придется в английском тексте слово «воля» транслитерировать: «vоlуа». Если же к этому добавить, что не поддаются адекватному переводу еще и такие однокоренные с «волей» слова, как «вольность», «вольница», «вольгота» и все производные от них, то придется признать, что по части выражения разнообразных видов, оттенков и степеней свободы английскому языку с русским не соперничать.

Само наличие в русском языке слова «воля» и, следовательно, соответствующего понятия в русском сознании говорит о многом. Мне кажется, что жажда воли – то есть свободы абсолютной, беспредельной, безграничной, безудержной – это качество исключительно русское. Ну, может быть, еще цыганское. Здесь у нас с цыганами родство душ, оно проявляется в поэзии и музыке.

Если бы Наполеон вовремя догадался о нашем вольнолюбии, он не стал бы полдня топтаться на Поклонной горе, дожидаясь, пока ему принесут ключи от города на бархатной подушечке, как это делалось повсюду в Европе.

Возникает вопрос: если мы такие вольнолюбивые, почему в нашей жизни и нашей истории так много проявлений деспотизма – от опричнины до ГУЛАГа? Ответ: именно поэтому. Чтобы заставить нас что-то делать против воли, надо завинтить гайки до предела. Там, где волю любят не столь самозабвенно, можно обходиться без этого. Припоминаю один свой давний разговор с немецким студентом из Берлина. Спрашиваю его: «Когда ты учился в школе и стены еще не было, ты часто ходил в Западный сектор?» Он отвечает: «Два раза там был». «Всего два раза? – удивляюсь я. – Почему?» Он объясняет: «Советский комендант выступал по телевидению и сказал, что нельзя туда ходить. И учительница то же самое сказала». Хотела бы я быть учительницей в немецкой школе.

Занятный рассказ, иллюстрирующий эту тему, попался мне как-то у Н. О. Лосского. «В Петербурге весною таял лед на Неве и переходить реку по льду стало опасно. Какой-то крестьянин, несмотря на крики городового, пошел по льду, провалился и стал тонуть. Городовой спас его от гибели, а крестьянин, вместо благодарности, стал упрекать его: «Чего смотрите?» Городовой говорит ему: «Я же тебе кричал». – «Кричал! Надо было в морду дать!».

Стефан Цвейг в «Воспоминаниях об Эмиле Верхазме» приводит одно из его высказываний: Взяв для сравнения Россию, он сказал, что там каждый человек внутренне свободен среди всеобщего рабства, тогда как в Германии, при большей личной свободе, люди слишком проникнуты верноподданническими чувствами. Западная свобода – внешняя, русская – внутренняя; западный конформизм – внутренний, русский – внешний. В России внешние ограничения были обусловлены избытком свободы внутри. Русский человек – самый свободный в мире, и именно поэтому он самый несвободный.

В последнее время у нас часто повторяют фразу Чехова о том, что он по капле выдавливал из себя раба, предлагая гражданам произвести над собой такую же операцию. Кое для кого из граждан это, пожалуй, будет нелишним, но что касается Чехова, то очень трудно понять: в чем проявлялась его рабская натура? Попробуйте найти у Чехова хоть одну раболепную строчку – не найдете. Попробуйте отыскать какой-нибудь пример холопского поведения в жизни – не отыщете. Так где же он скрывался, этот мифический чеховский раб? Высок же, видно, был искомый Чеховым уровень свободы, раз он способен был сокрушаться о своем под микроскопом неразличимом рабстве. Наша сверхтребовательность в этих делах – источник наших вечных самообвинений.

В 1835 году была опубликована знаменитая книга Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке», где анализировались плюсы и минусы американской политической системы. Своеобразным откликом на эту книгу стало стихотворение Пушкина «Из Пиндемонти» («Не дорого ценю я громкие права»). Токвиля Пушкин читал и в противовес американскому идеалу свободы выразил свой:

Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи.

Пушкинский идеал – это идеал национальный, отдающий полное и безусловное предпочтение свободе внутренней, духовной перед свободой политической («политическими пустяками», как писал Блок). Во времена Пушкина эти «пустяки» исчерпывались альтернативой «зависеть от царя – зависеть от народа». Худших вариантов не предполагалось.

Толстой в предисловии к «Войне и миру» доказывал, что обладание личной свободой несовместимо прежде всего с обладанием личной властью, из чего вытекало, что самый несвободный человек – правитель. В этом нашла продолжение пушкинская мысль: «для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи», где главное: не перед властью не гнуть (это был бы трюизм, банальность, массовое сознание), а не гнуть для власти.

Русское негативное отношение к власти, инстинктивное стремление «не участвовать во зле» отразилось в легенде о Рюрике. Наши официальные историки, считая это древнее предание оскорбительным для национальной чести, потратили массу усилий, чтобы его опровергнуть. Возможно, это действительно только легенда, но дело в том, что ее соответствие или несоответствие реальности не имеет, в сущности, никакого значения и национальной чести в любом случае не затрагивает.

Рюрика зарубежные историографы часто сравнивают с Вильгельмом Завоевателем: оба норманны, оба воцарились у власти в соседних странах. Разница состоит, однако же, в том, что один проложил себе дорогу мечом, тогда как другой воспользовался уникальным в истории племен и народов приглашением. Если бы Рюрик явился на Русь на манер Вильгельма, его, пожалуй, проводили бы домой, как делалось во времена Александра Невского.

Если история с Рюриком – вымысел, само появление именно такого вымысла и именно в такой форме, как это зафиксировано в летописи, говорит о том, что наши предки, дорожа суверенитетом национальным, не прельщались властью официально-государственной.

Свобода национальная и свобода внутренняя – этим в России дорожили по-настоящему; политическая же свобода, при традиционно равнодушном отношении народа к институту власти как таковому, рассматривалась сквозь призму противоречивого реального опыта Запада и подвергалась критике чаще, чем заслуживала в идее своей. Даже такой западник, как Герцен, канонизированный в русских либеральных святцах, позволял себе крайне легкомысленно отзываться об афинской демократии, вдохновлявшей идеологов свободы на Западе: Граждане древнего мира потому считали себя свободными, что все участвовали в правлении, лишавшем их свободы (статья «Несколько слов об историческом развитии чести»).

Что уж говорить о Толстом и Достоевском, которые в демократических государственных структурах Запада видели лишь новые формы возни политических честолюбцев у доходных мест наверху.

Да и Пушкин признался:

Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги.

Между прочим, с разногласий по вопросу о налогообложении начались и английская революция, и американская.

О равнодушии народа к праву оспоривать налоги и другим таким же удовольствиям говорит тот факт, что в нашей истории, в отличие от европейской, не было династических войн, хотя частенько происходили дворцовые перевороты. Война Алой и Белой Роз, разделившая всю Англию на два лагеря, у нас была бы немыслимой. Это доказывается историей Лжедмитрия. Случись аналогичная ситуация в европейской стране, претендент на престол набрал бы достаточно сторонников среди своих соотечественников, чтобы начать династическую войну. Отрепьеву же пришлось обратиться за помощью к соседям, чем он и подписал себе смертный приговор. Если бы у него хватило ума явиться под стены Кремля без Мнишеков, у нас, возможно, вместо дома Романовых воцарился бы дом Отрепьевых. Но народ, безропотно отдававший Рюрику и Михаилу свои политические свободы, немедленно вставал на дыбы, как только появлялась угроза свободе национальной.

То, что теория и движение анархизма получили в России мощнейшее развитие, – явление не только не случайное, но и глубоко закономерное. Анархизм, который, естественно, не следует смешивать с анархией, есть утопическое учение об обществе, свободном от всякой власти вообще. Это учение было созвучно и народному, и национальному русскому сознанию, которое всякую власть в принципе считало бременем и/или злом.

Писатель А. Буйлов в одной из своих публикаций в «Литературной России» так описывает крестьянский обычай приглашения на должность: На власть в старину, как на тяжкое бремя, приглашали и долго уговаривали, кланяясь в пояс. Выборные от народа просили: «Христа ради, мил-человек, пострадай за мирское дело. Пострадай!»

В Америке такого обычая не было у фермеров, Стивен?

С. Л. Ни в коем случае.

Т. М. Да, такого отношения к власти, как у нас, наверное, нигде больше нет. Поэтому нам надо при разработке нашей политической системы все это учитывать, чтобы предусмотреть и хотя бы отчасти погасить возможные негативные последствия.

Есть такой роман Драйзера – «Американская трагедия». В основе трагедии – деньги. В русской литературе нет произведения с аналогичным названием. Но если бы мне предложили выбрать такое произведение, к которому заглавие «Русская трагедия» подошло бы в наибольшей степени, я выбрала бы «Медный всадник». В центре русской трагедии – власть.

С. Л. Татьяна, у меня такое ощущение, что мы только приступили к теме и нам нужно еще о многом сказать.

Т. М. Да, мне тоже так кажется. Но тема наша необъятна, а точку ставить где-то нужно. Возможно, нам еще представится случай продолжить нашу дискуссию.

С. Л. Хорошо. Давайте пока поставим точку. Перед тем, как проститься с читателями, я хотел бы поделиться с ними своим замыслом: я намереваюсь составить для издания в США сборник эссе, посвященный теме страдания, сострадания и жертвенности. Я хотел бы, чтобы в нем приняли участие люди из России.

Духовный космос Америки нуждается в насыщении. В Америке нет глубокого понимания многих фундаментальных духовных ценностей. В частности, утрачена христианская традиция осмысления страдания и жертвенности как необходимых составляющих в деле духовного совершенствования человека. Я надеюсь, что Россия, осененная гением Достоевского, могла бы помочь Америке в ее культурно-духовном развитии. Желающих принять участие в сборнике прошу присылать заявки.

Я хотел бы также обратиться к читателям журнала с просьбой присылать свои отклики на наши публикации. Если кто-то захочет направить письмо в редакцию на мое имя, я буду очень признателен, если оно будет написано по-английски. Можно, конечно, писать и по-русски, но в этом случае мое общение с корреспондентами будет затруднено, так как я начал изучать русский язык сравнительно недавно.

Пользуясь представившейся возможностью, хочу поделиться с читателями недавно возникшей у меня идеей создания здесь, в Москве, центра по изучению и поддержанию русской духовной традиции, где могли бы встречаться и общаться те, кто хочет внести свой вклад в возрождение и развитие духовного потенциала России. Я назвал бы такой центр «Университетом русской души». Здесь можно было бы читать лекции, проводить дискуссии, обсуждать наиболее интересные книги и публикации в прессе. Со временем, может быть, удалось бы наладить выпуск печатного органа.

Т. М. Идея хорошая, но название, по-моему, слишком экстравагантное.

С. Л. Можно придумать какое-нибудь другое. Суть дела в том, что ведь надо же как-то сопротивляться той грубой американизации, которая навязывается сейчас России. Вряд ли вы хотите возвращения к железному занавесу. Значит, надо искать иные способы противодействия, приемлемые для открытого общества. Если кого-то заинтересует эта идея, просим присылать письма с указанием адресов и телефонов.

Т. М. Мне кажется, Стивен, что вы могли бы пригласить для участия в этом проекте кого-нибудь из своих единомышленников в Америке. Тогда у нас будет положено начало более широкой организации: своего рода международному сообществу друзей России.


Следующая беседа Стивена Лаперуза с Татьяной Морозовой из серии «Русско-американский диалог»: «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ В АМЕРИКЕ И В РОССИИ» – журнал «Москва» №7, 1995.