Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Ответ Заратустры на отчаянный вопрос Льва Толстого

Лев Толстой (1908)
Лев Толстой (1908)

Вопрос мой – тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, – тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, – что выйдет из всей моей жизни?»

Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?»[1]

Лев Толстой, «Исповедь» (1879).

Жизнь современного глобализированного мира со всеми его странами, культурами, конкурирующими религиями и философскими течениями на глубинном уровне пронизана неопределенностью, непониманием и противоречиями, как ни называй такое положение вещей – «столкновением цивилизаций» или как-то иначе. Кем бы ни был человек в этом мире sub specie aeternitatis (лат. с точки зрения вечности) – частью грандиозного божественного плана, ареной духовной борьбы между добром и злом или же случайным совпадением материальных частиц – в любом случае человечество чувствует себя потерянным и потрясенным.


Давайте рассмотрим, какие существуют ответы на отчаянный вопрос Толстого.

Буддизм, хотя и состоящий по меньшей мере из двенадцати основных религиозных школ, часто противоречащих друг другу, в основе своей проповедует тщету земного существования и бессмысленность человеческой жизни, предлагая лишь идею нирваны в ответ на толстовский вопрос. Вот что писал Артур Шопенгауэр, один из первых влиятельных ученых, открывших буддизм для Запада:

Артур Шопенгауэр (1855)
Артур Шопенгауэр (1855)
Наивысший тип человека предстает перед нами в образе святого, который преодолел все соблазны этого мира и ни в чем не соответствует его идеалам, который лишь пребывает в физическом теле и ждет его уничтожения, чтобы порвать все связи с физическим миром. Отрекаясь от всего земного, он умерщвляет эту жизнь, чтобы желания уже никогда не приводили к страданиям, беспокойства – к ужасу, а наслаждения – к скорби.

Мучительный вопрос Толстого свидетельствует о том, что он познал всю глубину этой проблемы. Но как бы ему понравился нигилистический ответ Шопенгауэра в буддистском духе? Судя по «Исповеди», Толстой не мог его принять.

Наша приземленная душа, пусть и сохранившая смутную надежду на какую-то высшую цель своего земного существования, едва ли может со всей определенностью ответить на вопрос: Есть ли в моей жизни для меня такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?

Невидимые следы

Заратустра на фреске Рафаэля «Афинская школа» (1511)
Заратустра на фреске Рафаэля
«Афинская школа» (1511)

Самый глубокий ответ на этот вопрос, лежащий не только «в душе каждого человека», но и в основе всей западной истории, можно обнаружить в древнем предании Заратустры (Зороастра). Его влияние на духовную и интеллектуальную историю Запада почти не замечают и очень часто недооценивают. А ведь не следует забывать, что самые основы христианства сформировались под влиянием идей Заратустры. Вот лишь несколько примеров: концепция Мессии или Христа происходит от иранской идеи Саошьянта, которую евреи позаимствовали во время так называемого вавилонского пленения (586 – 516 до н. э.) у зороастрийских магов (вспомните трех волхвов, пришедших с Востока поклониться младенцу Иисусу и принесших символические дары). Невозможно понять христианскую концепцию дьявола и зла без изучения зороастрийской «какософии» – учения о том, какое место зло занимает в физическом, человеческом и духовном мирах. Такие понятия, как «воскресение», «преображение», «искупление мира» и им подобные возникли вовсе не в христианстве, а в гораздо более древнем предании Заратустры. Каждый может легко убедиться, что эти исторические факты отнюдь не являются какой-то тайной за семью печатями, но при этом большинство ученых считают их всего лишь забавными деталями древней мифологии, не имеющими никакого отношения к сегодняшнему дню. Такой подход к духовной истории человечества кажется автору весьма узким и ограниченным.

Что же отвечает Заратустра на вопрос Толстого? Согласно Заратустре (и эта идея прослеживается во всей западной истории), цель человеческой жизни состоит не в том, чтобы обрести спокойствие, наслаждение и счастье, как провозглашает «Американский символ веры» или популярная «Американская мечта» о богатстве и комфорте; и уж конечно не в том, чтобы найти убежище в буддистской нирване (что на санскрите значит «затухание», «угасание»). Жизнь в этом мире – и не только потому, что она кончается смертью – это испытание, борьба, битва в душе человека между добром и злом, благородством и подлостью, добродетелью и пороком, духом и материей. Духовный свет, олицетворяющий высшую внутреннюю жизнь человека (вспомните сияющие нимбы святых на иконах), оказался в плену материального мира, в котором пребывают живые люди, и который заставляет их забыть прежнее родство с миром света.

Стремление к счастью, довольству и комфорту в этой земной жизни, когда-то владевшее Толстым, было глубоким сном пленного духа, ибо истинный дом человека не на земле, а в забытом духовном мире света. Наперекор буддизму с его презрением к жизни и бегством в нирвану, Заратустра провозгласил, что все земные «мысли, слова и дела» человека являются вкладом в духовную борьбу между светом и тьмой, и этим положил начало западному взгляду на мир. Вместо того, чтобы «отрекаться от всего земного», «умерщвлять эту жизнь» (по Шопенгауэру) и стремиться к нирване, человек должен участвовать в одухотворении падшего мира и человечества. В этом заключается сущность духовной традиции западного человека и цель его жизни в этом мире.

«Слова, мысли и дела» каждого – хорошие и плохие, эгоистичные и бескорыстные – неотъемлемая часть духовной борьбы и великой истории вселенной, но результаты этой борьбы не видны в земном мире с «неизбежно предстоящей мне смертью». Ответ Заратустры на «Исповедь» Толстого заключается в том, что даже в этом бренном мире человеческая жизнь имеет глубочайший (хотя и невидимый) смысл. Гётевский Фауст выразил это такими словами: Воплощены следы моих борений, // И не сотрутся никогда они[2]. Иначе говоря, смысл человеческого существования выходит за пределы земной жизни.

Значение смысла

Каждый, кто со всей серьезностью задавал себе толстовский вопрос и мучился над его разрешением, не смог бы выразить свой опыт по-английски иначе как простой фразой: «Я не могу жить без смысла, без какого-то смысла в моей жизни». В этих простых словах выражена вся суть духовных переживаний, лучше сказать невозможно. Язык позволяет человеческой душе выразить живой опыт и осмыслить свое состояние.

Однажды, услышав эту фразу в разговоре, я подумал, что для человеческой души, пожалуй, невозможно точнее выразить свой опыт. Но мне стало интересно, каково истинное значение этой фразы в английском языке? Что означает слово «смысл» (meaning)? Как и слово «человек» (man), оно происходит от индоевропейского корня mens- («думать»). Поэтому когда представитель человечества, будь то мужчина или женщина, заявляет, что не может жить без смысла, это означает, что ему необходима определенная мысль, обоснование, фундаментальная идея, без связи с которой он утрачивает способность жить. Разум человека (mind of man) требует смысла (meaning) – все эти три слова происходят из одного корня! Даже чисто лингвистически здесь мы имеем дело с фундаментальным фактом бытия – со стремлением человека к самопознанию.

Заратустра и Гавел

В своей «Исповеди» Толстой описал универсальный опыт человеческого существования: испытав все радости и удовольствия этой жизни, он пришел к мысли о самоубийстве, ибо …что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра – из всей моей жизни? Заратустра отвечает на это: вся земная жизнь человека имеет смысл, «который не уничтожается неизбежно предстоящей мне смертью». Согласно мировоззрению Заратустры, человек участвует в борьбе между добром и злом ради искупления или осуждения этого мира, и такой взгляд разделяет христианство вместе с другими религиями и философскими учениями.

Все эти идеи не такие уж фантастические, отвлеченные и абстрактные, как может показаться на первый взгляд, ведь подобное мировоззрение разделял Вацлав Гавел. Вот что он писал в своей книге «Летние размышления» (1992):

Вацлав Гавел
Вацлав Гавел

Истинная политика, которая достойна называться политикой и которой я готов посвятить жизнь, есть простое служение окружающим людям – обществу и будущим поколениям. Это служение имеет глубочайшие нравственные корни, потому что является общественной ответственностью, выраженной в действии, а такая высшая ответственность возможна только на метафизической основе, т. е. вырастает из сознательной или подсознательной уверенности, что со смертью ничто не кончается, ибо все навсегда записано и оценено свыше в том, что я называю памятью бытия – это та неотъемлемая составляющая таинственного устройства космоса, природы и жизни, которую верующие называют Богом и чьему суду подвластно все. В конечном счете, истинная совесть и ответственность – всего лишь проявление глубокой уверенности в том, что за нами наблюдают сверху, что все открыто, ничто не забыто, и что время бессильно стереть следы наших горьких разочарований и земных ошибок: наш дух осознает, что не он один знает о них.

Если я говорю здесь о моей политической (точнее, гражданской) программе, о тех ценностях и идеалах, за которые хотел бы бороться, то это вовсе не означает, что я питаю наивную надежду на благополучный исход этой борьбы. На этой планете никогда не будет создан земной рай, где все люди любят друг друга, все трудолюбивы, благовоспитанны и добродетельны, а земля процветает во всеобщей богоугодной гармонии. Более того, самые большие бедствия принесли миру именно мыслители-утописты, обещавшие построить такой рай. Зло пребудет среди нас, никто не сможет полностью избавиться от страданий, политика всегда будет привлекать безответственных, амбициозных авантюристов и шарлатанов, человек по-прежнему будет разрушать эту планету. В этом смысле у меня нет никаких иллюзий.

Ни я, ни кто-либо другой не сможет победить в этой войне раз и навсегда. В лучшем случае, мы можем выиграть одну-две битвы, но даже в этом нет уверенности. И все же я считаю, что имеет смысл сражаться до конца. Эта война идет уже не одно столетие и, хотелось бы верить, будет продолжаться в будущие века. Мы должны сражаться из принципа, ибо это угодно Богу. Эту вечную, никогда не прекращающуюся борьбу ведут не просто добрые (к которым я так или иначе причисляю себя) против злых, благородные против подлых, но и те, кто прежде всего думает о мире и вечности, против тех, кто думает только о себе и сегодняшнем дне. Эта борьба идет в каждой душе, именно она делает человека человеком, а жизнь – жизнью.

Поэтому ошибается тот, кто считает меня мечтателем, надеющимся превратить ад в рай. У меня нет иллюзий, но мой долг – бороться за то, что я считаю добрым и справедливым. Я не знаю, смогу ли изменить мир к лучшему или не смогу. Возможно и то, и другое. Только одно я никогда не признаю: что бороться за правое дело будто бы не имеет смысла.

Позиция Гавела предполагает глубокую внутреннюю связь человека со всей вселенной. Этот взгляд впервые в западной истории был выражен в антропологии и космологии Заратустры, в нем содержится наиболее полный ответ на отчаянный вопрос Толстого и даже некоторый вызов последнему, хотя судя по «Исповеди» Толстой так и не обратил на него внимания.


Впервые опубликовано в газете English, №22, июнь 1999, с. 14.

Примечания

1. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 23. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1928-1958. – С. 16-17. Назад к тексту

2. Гёте И. В. Фауст / пер. с англ. Б. Пастернака // Собрание сочинений. В 10 томах. Т. 2. – М.: Художественная литература, 1976. – С. 423. Назад к тексту