Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Прогулки по Старому Арбату: Достоевский и битое стекло

«Сегодня Достоевский – единственная радость моей жизни».

Когда простой россиянин в костюме от Хуго Босса, прогуливаясь по современному европеизированному Старому Арбату с бутылкой пива в одной руке (лет десять назад пиво было теплым, теперь оно непременно холодное) и с мобильным телефоном с другой, случайно роняет бутылку на тротуар и она вдребезги разбивается, он даже не соизволит взглянуть себе под ноги и просто идет дальше, оставляя за собой ощетинившиеся осколки – неважно, сколько людей могут на них наступить. Острые осколки стекла продолжают хрустеть под ногами сотен и тысяч прохожих – стариков, детей, супружеских пар и домашних животных – до тех пор, пока дворник, отвечающий за этот участок улицы (часто это пожилая женщина), не заметит и не уберет их. Как правило, мужчины (большинство женщин в России принадлежат к более высокоразвитому виду) не обращают никакого внимания на брошенные ими на мостовую бутылки из-под дорогих сортов пива «Хейнекен» или «Будвайзер». Даже если бутылка брошена на ступеньки лестницы, по которой постоянно ходят люди, чаще всего ее не уберет никто, кроме уличного дворника, исполняющего свои обязанности.

Достоевский и битое стекло

Такой пустяк, как брошенная бутылка, который можно достаточно часто наблюдать и жарким летним вечером, и холодным зимним днем, позволяет глубже познать общий культурный уровень, психологическое состояние, (под)сознание и степень (не)зависимости средних россиян. Для них (по крайней мере, на мой американский взгляд) социально неприемлемо заметить и (или) убрать за собой битое стекло, им нельзя выделяться из толпы, особенно признавая собственную ошибку, а некоторые явно считают, что это круто – не обращать ни малейшего внимания на осколки и спокойно идти дальше.

Большинство приезжающих в Москву туристов вынуждены пройтись по пресловутому Старому Арбату с его стандартными сувенирными ларьками, где в числе прочего продают некогда почитаемые советские флаги, с его сомнительными уличными художниками и с толпами унылых прохожих, одетых в подражание последним стилям западной моды. Если бы туристы никуда не спешили, внимательно присмотрелись к такому пустяку и поразмышляли над ним, то он мог бы стать для них маленьким откровением о социальной психологии среднего жителя Москвы. У него еще очень слабо развито чувство личной ответственности, он просто следует за толпой, даже если при этом вредит ей, или она – ему. По-моему, в тех, кто оставляет после себя разбитые бутылки, не просто отзывается социально-генетическая память о репрессиях, коллективизации, сталинизме и коммунизме, но проступает явная социально-психологическая связь с ГУЛАГом.

В 1998 году я и около сорока серьезных российских интеллектуалов участвовали в дискуссиях за круглым столом, организованных в редакции одного славянофильского толстого журнала, которому до сих пор удалось экономически выжить и сохранить свой офис на Старом Арбате. На одной встрече знаменитый писатель-славянофил не согласился со мной в том, что большинство россиян подражают Америке в культуре, общественной жизни и т. п. из-за своей пассивности Он утверждал, что они просто ненадолго очарованы всем тем, что когда-то было запрещено. Но когда Солженицын завершал дискуссию, он признал такую черту русского народа, как пассивность. Люди все прекрасно понимают, но ничего не делают, прибавил он. Во время этой необыкновенной дискуссии тысячи обыкновенных россиян, как ни в чем ни бывало, проходили за окнами по залитому солнцем Арбату.

Вопреки разбитым бутылкам, лучшее, что есть в России, может быть выражено в вышеприведенной цитате о Достоевском. Эти слова произнесла разочаровавшаяся славянофилка, специалист по американской литературе, даже совершившая паломничество в Конкорд, штат Массачусетс, к знаменитому Уолденскому пруду – и все это во славу Торо, Эмерсона и Эмили Дикинсон. Очень начитанная, эрудированная, глубокомысленная, проницательная, остроумная, разочарованная… в общем – русская интеллигентка.

Я наблюдал, как эта женщина, у которой поначалу были надежды и мечты, переживала все постсоветские изменения 90-х годов – в то время ежедневные новости воспринимались как события семейной жизни. Она все принимала близко к сердцу и переживала политические события почти как личные чувства. Путчи, пьяный Ельцин, подтасованные выборы, американские манипуляции, Чубайс и гарвардские советники, падение рубля и крушение банков, бандитский и клановый капитализм, олигархи, политическая коррупция, вымирание населения, скандалы в желтой прессе, заказные убийства и т. п. производили угнетающее впечатление на эту славянофилку и патриотку.

Недавно (в январе 2003 года) я спросил ее: «Что вы теперь думаете о политической ситуации в стране?» – «Человеческая история – это 5000 тысяч лет борьбы за власть и деньги», – ответила она с презрением, в своей страстной максималистской манере. Такое ежедневное и ежечасное эмоциональное восприятие российских политических и социальных изменений 90-х годов лишило ее последних надежд и иллюзий. «Сегодня Достоевский – единственная радость моей жизни», – сказала она.

Теперь, когда Россия движется по ненавистному для этой хронической славянофилки пути, единственным средством от депрессии стала для нее работа над большой монографией о Достоевском и американских авторах. Прочитав все, что он когда-либо написал, она (когда не отвлекает неизбежный побочный заработок) в повседневной жизни руководствуется его взглядами на мир, человека, христианство, историю, проклятые вопросы и т. п. – пожалуй, немногим пришлось бы по вкусу жить с мировоззрением Достоевского – и так выживает в сегодняшней «долларовой России». Но таких, как она – 1 на 10000 жителей Москвы. Тем не менее, она воплощает то лучшее, что пока осталось в России (разумеется, для тех, кто оценивает Россию по таким критериям).

В 1994 году, только что переехав из Северной Калифорнии в Москву, я посетил прозападную дискуссию, посвященную взаимоотношениям Америки и России, проходившую в здании Российской академии наук на Ленинских горах. Один российский социолог сравнивал интеллектуально-культурные особенности различных слоев в американском и российском обществе. По его словам, американский средний класс был более многочисленным и высокообразованным, чем такой же слой в России. Но исследования высшего интеллектуального уровня в обеих странах показали, что хотя так называемые американские интеллектуалы могут быть вполне компетентными экспертами, по сравнению со своими российскими коллегами (которых в России называют интеллигенцией) они оказались гораздо более узкими, ограниченными специалистами в одной области. Российские интеллигенты по большей части превосходили американских интеллектуалов по широте и разнообразию культурных знаний и интересов, были более гармонично развиты и образованы, подобно тому математику, который знал наизусть Шекспира, при случае цитировал отрывки из «Фауста», мог назвать свои любимые произведения классической музыки, любимых художников, писателей и драматургов. Пожалуй, речь идет о противопоставлении интеллектуалов и интеллигенции. Много лет подряд я убеждался в правильности этих социологических выводов, как по отношению к американскому, так и к российскому обществу.

Если вы отправитесь гулять по Старому Арбату и заодно посетите дома-музеи Лермонтова, Пушкина, Герцена, Белого, Цветаевой, Лосева и др., постарайтесь приметить среди уличной толпы тех самых редчайших специалистов по Достоевскому – но не забывайте также смотреть под ноги, чтобы не наступить на битое стекло.


Впервые опубликовано в немецком переводе в журнале „Der Europäer“, Juni 2004 (Jahrgang 8 / Nr. 08) – Spaziergang auf Moskaus Old Arbat, Stephen Lapeyrouse 7/ 20f.