Американские Размышления - сайт Стивена Лаперуза

Ева против Адама? – Опыт общения с американскими женщинами

Во время летнего отпуска я снова посетил калифорнийский город Санта-Круз на берегу Тихого океана, где жил до переезда в Россию в 1994 году. Все-таки, московское лето не идет ни в какое сравнение с калифорнийским, когда можно разгуливать в шортах под ярким солнцем и любоваться панорамой залива Монтерей. Помню, в одном мексиканском ресторанчике на открытом воздухе я встретил юную россиянку лет восемнадцати, мы заговорили о преимуществах жизни в Калифорнии по сравнению с Россией, и эта девушка сказала: «На Гавайях никому не захочется читать Достоевского». Здесь Достоевский символизировал серьезную русскую литературу, страдания, историю, духовность, культуру, и имелось в виду, что все это совершенно не нужно и неуместно на Гавайях, куда можно быстро и недорого долететь самолетом и где жизнь даже более роскошная и беззаботная, чем в хваленой Калифорнии.

«Мы можем это сделать!» агитационный плакат времен Второй мировой войны работы Д. Ховарда Миллера (1943)
«Мы можем это сделать!» – агитационный плакат времен Второй мировой войны
работы Д. Ховарда Миллера (1943)

Жарким летним днем я пришел в большой книжный магазин в Санта-Крузе (сегодня этот город стал популярным курортом среди компьютерщиков из Силиконовой долины) и направился во внушительный исторический отдел. Там я сразу же обратил внимание на одну хорошенькую женщину, хотя и одетую в обычном бесполом калифорнийском стиле (укороченные синие джинсы, мешковатая блузка, минимум косметики и скромная бижутерия), но все же выделявшуюся среди привычной толпы. Я чувствовал, что она старается выглядеть красиво. Гармоничные сочетания цветов и какая-то опрятность в одежде, со вкусом подобранные украшения – все это делало ее гораздо более женственной, чем большинство местных женщин. Я наблюдал за ней с интересом, небрежно просматривая исторические книги на полках. Наконец, загадка разрешилась сама собой: к женщине подбежала ее маленькая дочь и заговорила по-русски.

Первые двадцать лет моей жизни я прожил не в чокнутой либеральной Калифорнии, а в Алабаме – в одном из самых консервативных штатов Америки, который является частью так называемого Библейского пояса и считается сердцем Юга. Во времена моей юности (пришедшейся на конец пятидесятых – начало шестидесятых годов), все мальчики и мужчины немедленно вставали, когда в комнату входила женщина – этот обычай и поныне сохранился в некоторых узких кругах. Взрослым принято было отвечать «да, сэр» и «да, мэм» – по крайней мере, в семьях, принадлежавших к средним и высшим классам общества. Перед женщиной открывали дверь, ей подавали пальто, оплачивали за нее счет в ресторане; идя с женщиной по тротуару, мужчина должен был держаться с краю, оберегая ее от проезжавших машин – в общем, дамам всегда уступали первое место. Моей школьной подружке обычно требовалось не менее двух часов, чтобы навести красоту перед свиданием, и хотя я никогда не понимал, чем можно заниматься столько времени, конечный результат чаще всего был потрясающим.

Однако в Калифорнии мне скоро стало ясно, что здесь все эти изысканные манеры и рыцарское отношение к женщине почти не востребованы. Здесь перед женщинами не нужно открывать дверцу машины, нести за них тяжелый багаж, оплачивать их счет в ресторане и вообще проявлять к ним какое-то особое отношение. Более того, мужчине не следует оказывать женщинам особое внимание. Хотя в женском движении существуют различные направления, сегодня наибольшим влиянием пользуется определенная разновидность феминизма, согласно которой к женщинам следует относиться как к равным. Феминистская идеология уже давно стала частью повседневной жизни общества, с поправкой на социальные условия и личные качества каждого человека. Развивая идеи американской Декларации независимости, феминизм провозглашает мужчин и женщин равными, причем во всех отношениях. Современные феминистки гневно заявляют, что только сексистское самомнение позволяет мужчинам воображать, будто женщины нуждаются в особом внимании или поддержке, будто они хоть в чем-то слабее. Независимый историк Мэри Холмс справедливо заметила, что феминистки способны воспринимать равенство только как полную уравниловку. Можно сказать, что Ева требует уравнения в правах с Адамом, но стоит ли ей уподобляться ему в грехопадении и терять такую уникальную способность приводить мужчину к Богу, о чем ясно свидетельствует роль Маргариты в спасении Фауста и небесная помощь Беатриче в странствиях Данте? Для некоторых сторонниц феминизма ненавистны любые идеи, обычаи, манеры, выражения и шутки, если в них содержится хотя бы отдаленный намек на половое неравенство. При этом телесные различия между мужчиной и женщиной воспринимаются как досадная несправедливость и никак не влияют на общий принцип равенства. Вооружившись такой идеологией, феминистские исследовательницы пересматривают и переписывают все важнейшие исторические источники (в том числе Библию), мифологию и философию, чтобы продемонстрировать, насколько же история была искажена проклятыми мужскими шовинистами, и доказать, что на самом деле женщина нисколько не хуже, а намного лучше мужчины. Так наука подчиняется политической идеологии женского освобождения.

Моя бабушка была дочерью капитана речного парохода, курсировавшего в южной глубинке, и вся команда судна обращалась с ней как с маленькой королевой. В последние годы ее жизни Америка уже изменилась до неузнаваемости, и когда бабушка услышала, что некоторые женщины требуют права служить в армии и участвовать в боевых действиях наравне с мужчинами, она воскликнула: «Эта страна сошла с ума!» Всю жизнь она была домохозяйкой, деньги зарабатывал ее муж, мой дедушка. В то время существовало гораздо более четкое разделение обязанностей на мужские и женские, не то, что сегодня, когда многие женщины вынуждены зарабатывать, часто из-за экономических трудностей. В поколении моей мамы еще сохранялось такое разделение. Даже сегодня далеко не все женщины желают работать, если только нужда не заставляет их обеспечивать семью.

Мужчины – воплощенное зло?

Приехав однажды в Швейцарию и оказавшись в среде культурных, состоятельных людей, я обнаружил, что те светские манеры южного джентльмена, которые мама так старалась привить нам в детстве и от которых не было никакого проку в Калифорнии, здесь могут сослужить мне хорошую службу. Если бы я не был знаком с этими манерами и не умел вести себя в обществе, швейцарцы просто посчитали бы меня американским варваром; но я с радостью почувствовал, что еще могу вспомнить все то, что почти забылось за двадцать лет калифорнийской жизни.

Прекрасно помню, как в Калифорнийском университете в Санта-Крузе я посещал лекции одной знаменитой женщины-профессора на факультете «женских исследований». Эта влиятельная феминистка (а также лесбиянка и марксистка) выступала перед полной аудиторией доверчивых девушек-первокурсниц (тогда слово «девушка» (girl) еще не было предано анафеме) и говорила о нещадной эксплуатации и угнетении женщин на протяжении всей истории и о проблемах современного общества. На одной лекции она обсуждала, сколько денег должна получать молодая мать за свою «материнскую работу» в то время, когда она и ее ребенок спят. Что касается дневной работы по дому, тут она предлагала конкретную ставку почасовой оплаты; но сколько нужно платить спящей матери, готовой в любой момент проснуться и приняться за работу – тут возникали вопросы. Все это обсуждалось вполне серьезно, самоуверенно и с нескрываемой враждебностью по отношению к мужчинам. На этих лекциях все молодые девушки узнавали, какие же мерзавцы эти мужчины.

В феминистских кругах принято считать источником зла в человеческой истории три вида угнетения: угнетение женщин мужчинами («сексизм»), расовая дискриминация («расизм») и эксплуатация трудового народа («капитализм»). Подобные лекции по «женской истории» (устаревшее “history of women” теперь заменили на политкорректное “herstory of womyn”) не могли не повлиять на повседневное отношение к женщинам. Помню, что в середине 1980-х годов любой мужчина, это воплощенное вселенское зло, рискнувший подойти к хорошенькой женщине в университетском городке и заговорить с ней, мог получить в ответ не только «негативные флюиды» (как говорят в Калифорнии), но и обвинения в сексуальном домогательстве, выраженные истошным криком при всем честном народе. Однажды мне довелось общаться с семью приятными, доброжелательными и впечатлительными калифорнийцами, и мы долго обсуждали неприятный шокирующий опыт подобных столкновений с женщинами. В обществе чувствовалась атмосфера ненависти к мужчинам, даже взглянуть на красивую женщину считалось оскорбительным. Для таких женщин даже их собственное желание выглядеть привлекательно казалось признаком слабости, неполноценности, внутреннего угнетения и непреодоленного сексизма. Ну как же можно допустить, чтобы на тебя пялились эти отвратительные мужчины, виновники всех исторических злодеяний!

В общем, за последние четыре десятилетия XX века мне доводилось жить в США при самых разных социальных условиях. Сначала меня учили быть галантным южным джентльменом и называть женщину «леди» – тогда женственность никого не оскорбляла и еще можно было употреблять слово «девушка», а хорошие манеры были не просто приемлемы, но обязательны. Потом я попал в такую среду, где меня незамедлительно и публично оскорбляли за произнесение слова man или mankind (не говоря уже о girl), а также за самый невинный случайный намек на то, что женщины чем-то отличаются от мужчин своими способностями, чертами характера, психологией и т. п. Слава Богу, далеко не все представительницы прекрасного пола вели себя подобным образом, но иногда даже самые добрые и рассудительные женщины поддавались влиянию этой идеологии.

Разумеется, когда я переехал в Россию после двадцати лет жизни калифорнийской жизни, мне пришлось снова вспоминать и совершенствовать полузабытые хорошие манеры, чтобы не обмануть ожидания русских женщин.


Впервые опубликовано в газете English, №10, 2001, с. 15.


См. также эссе «Почему история называется человеческой, а не мужской или женской?» (English, №17, 1997).